Другая жизнь Ромы Гончарова 3 (СИ), стр. 8
Ниже отдельной строкой висела сама скороговорка — что-то бесчеловечное про колпак, который сшит не по-колпаковски и который надлежало переколпаковать да перевыколпаковать. И та же ерунда с колоколом.
Я сел на кровати и на пробу пошевелил языком. В поезде, помнится, сам съязвил, что вот сейчас, мол, система заставит меня две тысячи раз повторять скороговорки, пока язык узлом не завяжется. Накаркал. Система даже скидку сделала — не две тысячи, а всего пятьсот. Гуманистка.
За семейным завтраком я рассказал про ночную поездку, особо не вдаваясь в подробности: приглашение, усадьба на Косе, Дом Трубецких, предлагающий покровительство на своих условиях, и мой отказ. Про сватовство умолчал, потому что это не для Таськиных ушей, а про штраф системы — потому что его вообще никому не объяснишь.
— Отказался — и правильно сделал. — Мать поставила передо мной тарелку с яичницей и села напротив. — Только они же обозлятся теперь, Ром. Такие люди просто так не отступают.
— Пусть злятся. Я им ничего не должен.
— Это ты так думаешь, а вот они… — в сердцах сказала мать и оглянулась на отца, ища поддержки, но тот молча дочитывал вчерашнюю газету. — Петь, ну скажи ты ему!
— А что тут говорить, Оль? Сын все правильно решил. — Отец сложил газету и поднялся. — Собирайся. К десяти нам в управу, за бумагами на машину.
Мать, очевидно, еще много чего хотела мне сказать, но, сделав над собой усилие, промолчала и принялась развязывать фартук. Таська поняла, что родители от меня временно отстали, и опустила «Двенадцать стульев», посмотрев поверх обложки:
— Это ты к кому ездил? К тому уроду, который тебя аферистом объявлял? Вот так прям взял и ночью к нему поехал, Ром? А я-то думала, что в рекордсмены только умных записывают.
— Тась…
— Что «Тась»? В следующий раз хоть записку оставляй, куда труп ехать искать.
— Таисия! — ахнула мать. — Типун тебе на язык!
— А я просто предупредила, — невозмутимо сказала Таська и вернулась к книге.
Из-за стола меня, впрочем, не выпустили. Мать, встав в дверях и застегивая парадную кофту — ну, во всяком случае, считающуюся таковой, — заявила, что рекордсмен я там или нет, а пока не разберу чемодан, со вчерашнего дня стоящий в коридоре и всем мешающий, из дома не выйду.
Вздохнув, пришлось повиноваться, хотя я это дело еще с прошлой жизни не любил. Разбирали всей семьей. Таськиных книг там уже не было — стопку она утащила к себе в первый же вечер. Зато со дна я вытащил остальные гостинцы: значки, открытки, камушки с Оби — все, что выменивалось и дарилось между делегациями в студгородке.
— Это тебе, мам, — сказал я, протягивая ей берестяную шкатулку с резной крышкой. — Новосибирская, ручной работы.
— Ромка… — Мать открыла шкатулку, зачем-то понюхала и прижала к груди. — Красота-то какая. Я в нее документы сложу. Самые важные.
Отцу достался карманный набор инструментов в кожаном чехле: отвертка со сменными жалами, пассатижи, шило — все размером с ладонь. Отец развернул чехол, попробовал пальцем защелку и одобрительно хмыкнул.
— Дельная вещь, Ром. Спасибо. — И сразу унес набор в прихожую, к ящику с инструментами.
Мать тем временем оглядела мой школьный костюм на стуле и вынесла вердикт:
— Куда бы ты ни поехал, в старом школьном костюме являться нельзя. Снимешь с книжки денег на костюм, ботинки, две рубашки, белье… Плюс дорога и деньги на первое время. Москва там или Новосибирск, а все равно взрослую жизнь начинаешь.
Хотел было поспорить, что одежду лучше покупать уже в столице, той или другой, там и выбор больше, но передумал. Спокойствие матери дороже. Куплю здесь.
В управе тот самый сухощавый служащий с привокзальной площади разложил перед собой бумаги, долго водил по ним пальцем и наконец поднял виноватые глаза.
— Тут вот какое дело, Петр Иванович. Автомобиль подарен Роману Петровичу как награжденному, а владельцем он просит вписать вас. Мы не против, воля дарителей это позволяет, но на передачу нужна подпись председателя Совета попечителей. А он в отъезде до среды.
— И что же, без него никак? — спросил отец.
— Никак. Подпись обычная, формальная, но без нее переоформление не проведу. В среду будет подпись — в среду и ваши бумаги справим. Ездить пока можете: бланк доверенности на Петра Ивановича подготовлю прямо сейчас, вам останется подписать, Роман Петрович.
Формальная, значит, подпись… Ну-ну. Внутри у меня противно заныло, потому что с прошлой жизни я знал, что обычно так оно и начинается: не прямым отказом, а задержкой. Я уже прикидывал, где мне еще придется столкнуться с длинной рукой Трубецких, и получалось, что много где. Вот только доказать это никак не удастся.
— Ты чего смурной, Ром? — спросил отец уже на улице, пряча доверенность в нагрудный карман. — Подумаешь, до среды подождать.
— Да так, пап. Не люблю, когда обещают одно, а выходит другое.
— Бюрократия, — пожал плечами отец. — Бумажка бумажку догоняет. Пошли лучше гараж разгребать, а то машину ставить некуда.
По дороге домой мы заглянули в сберкассу и сняли деньги. Отцу я сказал, что заодно куплю коммуникатор, потому что обычные письма из Москвы или Новосибирска идут неделю в один конец. Он кивнул: связь так связь, дело нужное.
Вечер ушел на дедов гараж. Чего мы только оттуда не вытащили: два весла, хотя лодки в семье давно не было, свернутые сети и ящик пустых банок из-под гвоздей. После вчерашней сотни подтягиваний плечи отзывались на каждом движении, так что тяжелое таскал отец, а я сортировал и вполголоса бормотал над хламом скороговорку, сбиваясь чуть не на каждом колпаке. Отец пару раз покосился, но спрашивать не стал.
Пятисотый чистый колпак я выговорил уже ночью, на кухне, шепотом, чтобы не перебудить дом. Язык ворочался как чужой, но я все же справился, хотя последние разы произносил уже чуть не по буквам, боясь сбиться. Наконец серое окно мигнуло коротким «выполнено», счетчик обязательных заданий сменился на восемь, и я улегся спать, костеря систему, которая ни с того ни с сего подалась в логопеды.
Утром во вторник дурной системе взбрело в голову, или что там у нее, отправить меня погулять. То есть до девяти вечера мне полагалось провести не меньше четырех часов вне дома, а потом правильно ответить не меньше чем на десять из двадцати вопросов о прошедшем дне. Вспомогательные записи запрещались. Идиотизм.
Причем первой идеей, пришедшей мне в голову, было забиться куда-нибудь под мост, уставиться в одну точку и так просидеть до самого заката. Как иначе запомнить все события дня, чтобы отвечать на ее дурацкие вопросы, я не представлял. И дело не в раннем склерозе, внезапно свалившемся на мою буйную голову, а в том, что вопросы у нее могли быть какие угодно. Из серии: а скажи-ка, друг ситный, сколько маленьких белых собачек пробежало мимо тебя за этот день, и которая из них несла в зубах красный мяч и гоняла серого кота.
И так, скрипя зубами и костеря на чем свет идиотские задания, я строил коварные планы и придумывал способы опрокинуть изгаляющуюся надо мной систему.
Четыре часа вне дома набрались сами — прогулка, рынок, а под вечер еще и набережная, куда меня вытащили проветриться Витек с Пашкой.
А потом настал момент расплаты. И я, кряхтя и потея, принялся вспоминать, какого цвета ларек стоял возле нашей школы, сколько ступенек вело к рыночному лабазу и какие незнакомые машины стояли сегодня во дворе — это проблем вызвало меньше всего, потому что в последние дни я поглядывал на них и запоминал безо всякой системы, сам того не замечая. Но по итогу кое-как справился. Выехал на тоненького — набрал необходимый минимум: десять верных ответов. На последнем вопросе чуть не завалился на породе собаки, которая меня облаяла. Не то чтобы забыл, я понятия не имел, что за кабыздох такой. Боберман-студебеккер? Поломал голову, вспоминая все породы, о которых хотя бы слышал, потом ляпнул чуть ли не наугад — корги. И угадал.
В общем, спать ложился с одной-единственной мыслью. Не знаю, чем я такое заслужил, но система мне досталась абсолютно чокнутая — больная, сумасшедшая и двинутая на голову. Если бы у нее вообще была голо… На этом месте я уснул и мысль не закончил.