Другая жизнь Ромы Гончарова 3 (СИ), стр. 54

— Среднее время у обеих пар одно, три минуты, так что уход по времени из разности сократился вместе с исходным уровнем. Остались десять милливольт на ньютон. Около десяти: лишние знаки — это арифметика, а не точность прибора.

— А если по первой паре, как в ведомости? — спросил Глеб, записывая рядом свое. — Опять на процент больше, Ром.

— Потому что между ними прошло две минуты, и уход по времени залез в разность. А в симметричной серии он сократился.

— А что там уходит, Евгений Игоревич? — спросил Глеб. — Греется что-то?

— Греться там есть чему, Оболенский, и усилитель, и сам мост, — ответил Бережной со своего табурета. — Только это пока догадка, а не причина. Захотите проверить, приходите с прогревом отдельно: грейте стенд с холодного и смотрите сами, что поплывет первым.

Вторую серию Глеб посчитал сам и получил десять милливольт без хвоста, третья дала 0,0099975. Три оценки разошлись на сотые доли процента, а на постоянной нагрузке показание уходило по прямой. В какой-то момент я поймал себя на том, что сижу над листом и улыбаюсь как дурак.

— Ну и что, Гончаров, достаточно вам этого для вывода? — спросил Бережной, поднимаясь с табурета.

— Для нашего достаточно, — ответил я. — На этом стенде между десятью и тридцатью ньютонами чувствительность прежняя, а уход по времени в пределах проверки ведет себя как прямая: три серии сошлись, контроль тоже. Вот только то, что прибор исправен на всем диапазоне, мы этим не доказали, и почему данные в старом журнале получились именно такими, тоже не узнали. Причину ухода мы тоже не нашли: греется там что-то или нет, отсюда не видно.

— И разброс мы толком не оценили, четыре точки на серию, — добавил Глеб. — Для статистики этого мало, тут только проверка.

— Значит так, — сказал Бережной. — Сергей Евгеньевич Томилин принимает в пятницу с восьми. Записываю вас обоих на половину девятого, до лекции успеете.

После стенда мне захотелось нормальной домашней еды, а не столовской. Возможно, из-за последнего разговора с матерью, а может, просто начал осваиваться на новом месте и дошла очередь до питания. В общем, в продуктовом в цоколе я купил связку молочных сосисок, пару кэгэ картошки, две луковицы, соль и бутылку масла. Постоял над морозильником с куриными ножками, но решил, что в другой раз.

Сковородки у нас по-прежнему не было — никто из наших к плите не рвался, а я готовить на всех все время не нанимался, своих дел полно. Созреют, тогда и будем кашеварить по очереди. А пока девчонок всякой утвари полным полно, можно одолжить. Тем более что соседки у нас классные, а Жанна сама предлагала заходить просто так, «если что». Ну вот и зайду.

Заинтересовавшемуся моими покупками Кану я объяснил:

— Пожарю картошки на всех. Кстати, скажи Денису с Ильей, пусть с тарелками приходят, как позову. Я за сковородкой к девчонкам.

— Гуляем! — обрадовался Кантемир, потирая руки. — Парням скажу, что столовка отменяется, сегодня у нас блюдо от шефа Гончарова.

Идея поесть домашнего — пусть и в моем исполнении — ему явно пришлась по вкусу. Что ни говори, а столовская еда имеет свойство надоедать. Вот вроде и вкусно, а не тянет. Проклятье на ней лежит, что ли.

— Ты только там не пропадай надолго, Ром, — сказал Кан. — А то мы тут с голоду помрем, пока ждать будем.

Клятвенно пообещав грудью лечь на алтарь общественного пищеварения, я рванул к девчонкам — в дальний блок за поворотом, рядом с кухней. Постучал, и мне открыла Жанна в футболке до середины бедра и тапочках, с высветленной почти добела прядью надо лбом. Вблизи и при дневном свете она оказалась еще ниже, едва доставая мне до плеча.

— О, Рома, — сказала она, глядя на меня снизу вверх большими карими глазами и ничуть не смущаясь, и улыбнулась во весь рот, отчего лицо преобразилось и стало совсем другим.

— О, Жанна, — улыбнулся в ответ и я. — Привет, дело есть.

— Что за дело? — насмешливо спросила она. — Личное? Или скучное?

— Общественное, по вопросу сковородки, — покаялся я. — Хочу картошки пожарить своим, а у нас нету ни фига. Еще сосисок взял, под них бы кастрюлю, но, если нет, ничего страшного, пожарю с картошкой.

— И кастрюля, и сковородка пока заняты, — покачала головой Жанна. — Вера на кухне драники дожаривает. Не одни вы любите на ночь глядя на картошку подналечь. Заходи, чего в дверях стоять.

В комнате у них было так же тесно, как у нас, только стол уже накрыли: две тарелки, сметана в банке, хлеб и кастрюлька, из которой торчали сосиски. Возможно, точно такие же, какие и я купил.

Жанна усадила меня на свой стул и, не спрашивая, вытащила из шкафа третью тарелку.

— Я ненадолго, Жанн, — сказал я. — Мне же ребят кормить, они с тарелками ждут.

— Накормишь, — отмахнулась Жанна. — Сковородка освободится, пока ты ешь. Раз уж попался, Ром, сиди.

Дверь открылась, и вошла Вера с тарелкой, на которой горой лежали еще шипящие драники. Волосы она подобрала повыше, чтобы не лезли в еду, и рыжий хвост торчал на макушке, а лицо от плиты раскраснелось. Увидев меня, она тоже улыбнулась, и между передними зубами у нее оказалась маленькая щербинка, которую я раньше не разглядел.

— Вер, Ромка за сковородкой пришел, — сказала Жанна. — А я его поесть усадила.

— Правильно сделала, — сказала Вера, ставя тарелку на середину стола. — Сковородка все равно раскаленная, Гончаров, ее пока отмоешь. Ешь, пока горячие, а то Жанка все слопает, она с утра ничего не ела.

Нет, ну совесть моя чиста, в такой ситуации никто бы не устоял. Во всяком случае, я таких стоиков и циников не знаю. От драников шел такой дух, что аж живот сводило. Первый я съел, не дожидаясь сосиски, и, конечно, обжегся, а второй уже со сметаной, и это было так вкусно, что я, кажется, замычал. Жанна засмеялась и подложила мне еще два.

— А ты сам-то что умеешь готовить? — спросила она, устраиваясь на кровати с тарелкой на коленях. — Кроме картошки с сосисками.

— Все, что можно изобразить на одной конфорке. Суп, макароны, котлеты, если фарш есть, — сказал я. Не объяснишь же им, что я много-много лет готовил себе один в пустой квартире.

— Тогда почему у вас до сих пор сковородки нет? — спросила Вера, опуская сосиску в сметану.

— Потому что мои соседи считают, что заварить чай — уже достижение. А я не буду один хомячить — если решу готовить, то на всех. Сажать на голову трех здоровых лбов? Ну уж нет. Так что жду, пока они сами от столовской еды взвоют. А ты драники где научилась готовить?

— А чего тут учиться? Дело нехитрое: натер, отжал и жарь, — сказала Вера. — Только натирала сегодня Жанка.

— Натирала и полпальца покрошила, — вставила Жанна, показав мне заклеенную пластырем костяшку. — Так что картошка сегодня с мясом, Гончаров, приятного аппетита.

— Ты его не пугай, он есть перестанет, — сказала Вера.

— Меня не напугаешь, так даже вкуснее, — прочавкал я, честно пытаясь побороть разгул чревоугодия и прекратить жрать.

— Как там у Кантемира губа? — спросила Жанна.

— Почти зажила. Только злится. Оттого остервенело бегает по утрам и меня с собой таскает.

— Раз бегает, пусть в субботу и Дениса с собой прихватит, ему полезно, — сказала Жанна. — А петь с ним я больше не буду. Он в прошлый раз так фальшивил, что у меня уши в трубочку сворачивались.

— Будешь, — усмехнулся я. — Денис у нас вместо информбюро, без него скучно.

Смотрел я на них и думал, что в воскресенье по телефону сказал Витьку чистую правду: очень красивые обе девчонки, только по-разному. Жанна все время в движении, даже сидя: то за хлебом потянется, то мне подложит. А Вера спокойная, с веснушками на носу, и глаза у нее красивые, серо-зеленые, как у ведьмы, а смотрит она прямо и будто с вызовом: ну что, Гончаров, рискнешь?

Стоило так подумать, как Вера спросила:

— Ну что, Гончаров, взвыл на матане?

— Пока нет, Вер. А вы как?