Другая жизнь Ромы Гончарова 3 (СИ), стр. 4

А еще Алька отдала ей записку. Сложенную вчетверо, с полным Таисиным именем снаружи и без единой ошибки внутри. Там было всего две строчки: «В среду вечером наши будут на набережной, приходи тоже». Вместо подписи стояла одна буква, но Тася и так поняла, от кого послание. В той компании только у одного имя начиналось на эту букву: у парня из параллельного, который тогда на Косе единственный молчал, пока остальные дразнили ее и Ромку. Компания у него так себе. А Руслан после того семейного извинения на глаза не показывался и уважал ее издали.

— Передай, что подумаю, — сказала она Альке. — К среде решу.

Зовут ее, конечно, из-за Ромки, раньше не звали. Но такую записку не пишут ради чужого брата. Выходит, одному человеку там нужна не сестра того самого, а она сама.

В целом получалось, что в девятый она войдет уже не сестрой того, который «в мае булькнул», а сестрой того самого, и сочинения теперь можно писать какие хочешь, потому что ставить ли ей двойку училка трижды подумает. Таське и самой не понравилась эта мысль. Что она, как эти аристократы, будет чужими успехами гордиться да выезжать на славе брата? Нет, учиться она будет так, чтобы Ромкино имя не опозорить. А то скажут еще, а точно ли ты, Таисия, родная ему? Ну уж нет!

Тем более через три года выпускаться ей самой. Раньше Тася думала об этом просто, что доучится и поедет поступать. Теперь к этому прибавилось неприятное — мерить-то ее будут Ромкиными баллами. Если даже наберет четыреста пятьдесят, все равно скажут, что брат-то получил пятьсот десять. В общем, если она меньше четырехсот восьмидесяти наберет, это будет неприятно. И хотя об этом она старалась пока не думать, получалось через раз.

Подарок брата лежал на подоконнике высокой стопкой: «Понедельник начинается в субботу» и «Сказка о тройке», «Двенадцать стульев» и «Золотой теленок», «Земля Санникова», «Кондуит и Швамбрания», «Голубятня на желтой поляне» и «Республика ШКИД». Не книги — золото! До конца лета точно хватит.

Куда Ромка поедет, семья пока решала, но Тася свой голос подала еще на вокзале, сверившись с расписанием: Москва ближе. Но выбирать, конечно, Ромке.

«Понедельник», кстати, она начала читать сразу после ужина и просидела в обнимку с книгой до самой ночи, пока не пришлось нехотя идти спать. Вместо закладки сунула записку.

Одно Тасю все-таки царапало: с чего это после того случая на Косе Ромка вдруг стал таким умным? Тройки его она помнила прекрасно, а за одно лето такого не выучишь. Она уже спрашивала. Ромка ответил, что раньше просто не брался, а теперь взялся, и больше ничего объяснять не стал. Ну и ладно. Изменился так изменился. Зато больше не отмахивался, слушал и книги привез те самые, которые она давно хотела. Ответ мог подождать. А вот зазнаваться первому ученику страны Тася все равно не позволит.

Но уснуть не получалось, потому что день был слишком большой. Родители легли, квартира затихла, только во дворе бубнил чей-то приемник. Потом еле слышно стукнула входная дверь. Тася прислушалась: на лестнице никого не было, но она точно знала, что секунду назад раздались Ромкины шаги.

Тихих уходов брата она не любила. Один такой случился в конце мая, на рассвете, и она слышала, но не окликнула. Дальше были Коса, больница и мокрые насквозь отцовские ботинки у порога. С тех пор ей больше нравилось, когда дверью хлопают.

Но то было тогда. А сейчас Ромка никуда не уходил, просто спустился во двор. Выглянув в окно, она убедилась, что брат просто подтягивается. Раньше Таська такого за ним не замечала, но сейчас Ромка совсем другой.

Успокоенная, она вернулась в кровать и незаметно задремала, а проснулась от внезапного света. По потолку проехала белая полоса. Тася удивилась со сна, села в кровати и услышала, что во дворе мягко работает мотор. Это уже было необычно — совсем!

Она неслышно вылезла из постели, зябко ступив на холодный пол, и подошла к окну, готовая к худшему — за «Волгой» приехали. Угнать хотят!

Но нет, она стояла на месте, под тополем. Зато рядом остановилась длинная темная машина. Там же ждали двое в темных костюмах: в таких по телевизору объявляют важное. И Ромка. Ему передали что-то маленькое, вроде открытки, и он спокойно читал это под фонарем, не оглядываясь на подъезд.

Министерство, решила Тася. Или академики. За первым в стране теперь и ночью приезжают, у них там без Ромки, видно, ничего не решается. А за государем ночью не приезжает никто: он сидит во дворце и ждет, пока нужные люди приедут к нему сами.

От окна Тася не отходила, пока Ромка сам не повернул к подъезду. Внизу хлопнула дверь, на лестнице послышались его шаги, а через минуту за стеной вполголоса заговорили — Ромка с отцом. Ну и все: он дома, взрослые в курсе. Остальное она узнает утром, в подробностях и с самого начала.

Снова забравшись под одеяло, Тася повернулась к стене и стала представлять среду. Вечер, набережная. Она приходит не первой и не последней, а ровно когда надо. Молчаливый стоит у перил и делает вид, что смотрит на воду. Что было дальше, она придумать не успела — уснула.

Впереди были еще понедельник и вторник. Как раз хватит решить, что надеть.

Глава 2

Дом

— Не узнав имени приглашающего, никуда не поеду, — сказал я и протянул карточку обратно.

Старший брать ее не стал. Вместо этого переглянулся с напарником, и тот едва заметно пожал плечами: решай, мол, сам, тебе же отвечать.

— Никита Андреевич Трубецкой, — сказал старший. — Нам велено назвать имя, если иначе вы откажетесь ехать.

Вот теперь все сложилось. И герб с короной, и роскошная машина ценой в половину нашего двора (я все-таки разглядел необычный здесь логотип немецкого автоконцерна), и разговор о моем будущем среди ночи. Вспомнилось, как Трубецкой наблюдал за моим танцем с княжной, но тогда он так и не подошел. Видимо, общение со мной, по его мнению, не предполагает свидетелей. Зато в Светлогорске, куда я только вернулся, перехватил меня сразу. Мог бы и днем, но, что тоже возможно, его попросили действовать без отлагательств.

По уму, следовало вернуть карточку и лечь спать: с Трубецким мы расстались не так, чтобы ездить друг к другу в гости, тем более среди ночи. Но я решил поехать. Хотели бы похитить — сделали бы это без всяких карточек и записок. Бояться, скорее всего, нечего, ведь парня, которого всю неделю показывают по телевизору, ночью не станут топить в лимане. Зовут поговорить. Ну и, чего скрывать, было любопытно, во сколько меня оценили. И все же непонятно — почему в такое время? Спешат? Стало еще любопытнее.

— Тогда ждите, — ответил я. — Мне надо предупредить своих. Без этого тем более никуда не поеду.

— Мы не торопимся, — ответил старший и убрал руки за спину. — Нас уполномочили при необходимости переговорить с вашими родителями.

— Не надо.

Не хватало еще этого. Родители перед такими костюмами и фамилией могут и прогнуться. А я уступать не собирался, сам решу.

В подъезде я взялся было за перила и тут же отдернул руку: ладони после сотни подтягиваний горели. Наверх я поднимался, придерживаясь за стену плечом, потому что последний квест сдал Системе только что, а платить за это телом мне предстояло, похоже, до утра.

Отца я разбудил, тронув за плечо. Он открыл глаза сразу, посмотрел на меня и молча сел.

— Тихо, пап, — прошептал я, косясь на спящую мать. — Разговор есть. Не здесь.

На кухню мы вышли на цыпочках. Мать так и не проснулась, а из Таськиной комнаты не доносилось ни звука. Я положил карточку на клеенку и рассказал все как есть: машина во дворе, двое в костюмах, приглашение на разговор о будущем. Ну и номер записал, хотя, если это реально похищение, номер мог быть фальшивый.

Отец повернул карточку к свету и прочитал сообщение.

— Трубецкой… — проговорил он наконец. — Тот, что на вас городовых натравил?

— Тот самый, пап.

— И чего ему от тебя надо в такой час?

— Вот и хочу понять. Не думаю, что такие люди имеют привычку мириться по ночам, — сказал я. — Значит, дело у него ко мне серьезное. Вернее, не у него даже, а у семьи. И лучше узнать какое.