Другая жизнь Ромы Гончарова 3 (СИ), стр. 3

Отец отодвинул руководство, взял серую книжку предложений и открыл на первой закладке.

— Рассказывай, Ром. Куда зовут и что ты сам про все это думаешь?

— Зовут много куда, пап, но всерьез выбираю из двух: Москва и Новосибирск. В Новосибирске больше практики — лаборатории с первого курса, полигон. В Москве сильнее школа и люди, от которых потом зависит, чем ты будешь заниматься. Знания дадут и там и там.

— Москва! — сразу сказала мать. — Про нее и люди говорят, и по телевизору повторяют: все главное по науке — там.

— А сам-то ты кем себя видишь, Ром? — поинтересовался отец, водя пальцем по строчкам. — Куда тебя тянет — к бумагам или к делу?

— К делу, пап, это точно. А вот к какому именно — это я и хочу решить не торопясь. И не один, а с вами.

— А я в расписании на вокзале посмотрела, пока тебя ждали, — вставила Таська. — До Новосибирска трое суток, до Москвы — сутки с небольшим. Я за Москву. Она ближе. Значит, будешь на целых четыре дня дольше оставаться на каникулах!

— Учтем, — серьезно кивнул я. — Время до двадцатого есть, торопиться не будем. А из премии я возьму только на дорогу и на первое время: общежитие в предложениях прописано у всех, так что много не понадобится. Остальное пусть лежит на книжке.

— И правильно, — сразу согласилась мать. — Пусть лежит. Мало ли что.

— Мало ли что — это ты хорошо сказала, мам. Понадобится — снимем. — Я подвинул сберкнижку на середину стола, к остальной выставке. — И сумма эта, кстати, семейная. Случись что — берите без меня и не спрашивайте.

— Не случится, — накрыл книжку ладонью отец. — Мы с мамой сейчас оба хорошо зарабатываем. Но пусть будет.

Ближе к одиннадцати, когда Таська в третий раз ушла чистить зубы и в третий раз вернулась с новым вопросом, я вспомнил о том, о чем весь этот праздничный день старался не думать. Долг-то перед системой никуда не делся — до 23:59 подтянуться сто раз.

Тело после пятисот приседаний, пятисот отжиманий и, в меньшей степени, десяти тысяч шагов отзывалось на каждое движение. Дебаф с каждым днем лишь нарастал.

Я тихо оделся в коридоре и спустился во двор.

Там было пусто и тихо, только у соседнего подъезда бубнил в темноте чей-то приемник да пахло нагретой за день пылью и тополем. За весь этот день я в первый раз остался один, без оркестра, камер, речей и рук, которые надо жать. Оказалось, я по такому соскучился сильнее, чем по борщу.

«Волга» стояла под тополем, и я поймал себя на том, что все еще не считаю ее нашей. Ничего, отец за неделю привыкнет.

Турник у гаражей остался тот же, что и в чужом мальчишеском детстве, доставшемся мне вместе с телом: труба, отполированная ладонями до блеска. Я подпрыгнул, повис и попробовал подтянуться.

Первые пять раз дались терпимо, вторые пошли уже со скрипом. Дальше делал по три и по два, с долгими передышками, а по всему телу отзывались и вагонные отжимания, и поручень тамбура, и все, что я делал руками последние трое суток. После сорок второго раза я просто висел, пока не отпустило.

Потом пошло по одному, со срывами. Шестидесятое подтягивание взял на упрямстве, восьмидесятое — на злости, и подбородок над трубой вытянул уже с рычанием.

До сотого доходил потом дольше, чем делал все предыдущие восемьдесят. Дошел.

На сто первом, взятом из принципа, спрыгнул, отряхнул ладони и постоял, пережидая звон в ушах.

Перед глазами развернулось окно.

Обязательное задание № 5 выполнено. Осталось: 9.

Фух…

Зато до восьми утра она меня не тронет, и это, кажется, самый человечный пункт во всем нашем договоре. Наконец-то можно будет завалиться в постель и отдыхать…

Стоило так подумать, по стене гаражей полоснул свет фар.

Во двор, мягко переваливаясь на колдобинах, вкатился длинный темный автомобиль незнакомой мне марки, встав рядом с нашей «Волгой» — и подарок попечителей рядом с ним разом стал как-то проще. Мотор работал так тихо, что громче шуршала листва тополя. За рулем сидел водитель в форме, а из машины вышли двое аккуратных мужчин в темных костюмах, слишком плотных для светлогорской жары.

— Роман Петрович Гончаров? — спросил тот, что постарше, остановившись в трех шагах.

— Допустим, — ответил я.

— Нас попросили доставить вас на встречу, — продолжил он.

— Интересное кино. А кто приглашает?

— Имя нам не велено называть, — ответил старший, не меняя тона. — Вам представятся лично.

Вместо дальнейших объяснений он достал из внутреннего кармана плотную карточку с золотым обрезом и подал мне. Наверху карточки темнел тисненый герб: щит, корона и что-то крылатое. Мне он не говорил ничего: в местных гербах я разбирался хуже, чем Таська в моих экзаменах. Но, по крайней мере, стало понятно, что эти люди не из органов и к государству отношения не имеют. Тогда кто?

Я повернул карточку к свету фонаря над подъездом. Под гербом шли три строки без подписи:

'Роману Петровичу Гончарову.

Просим уделить время для разговора о Вашем будущем. Экипаж доставит Вас на место и вернет домой'.

Интерлюдия 1

Таисия Гончарова

Этим вечером Таська дошла до ванной, чтобы почистить зубы, только с третьей попытки. Родители упорно гнали ее спать, но заканчивать вечер не хотелось. На кухне смеялась мать, гудел про обкатку новой «Волги» отец, Ромка отвечал обоим сразу, и все наконец были дома.

В зеркале над раковиной тем временем не происходило ничего нового. Хвост набок, брови густые и сердитые, на подбородке зреющий прыщ. Да уж, не княжна! Та по телевизору была высокая, с красивой прической и безупречным лицом. Тася попробовала убрать волосы так же, подержала и отпустила. Ерунда получилась. Но до сентября время еще оставалось, а начать стоило уж точно не с прически. Куда важнее было заняться бровями.

Из ванной она вернулась с вопросом: а княжна Ромке понравилась или нет? Брат поперхнулся чаем, отец засмеялся, а мать велела идти спать уже без разговоров. Прямого ответа Тася не получила, но и это годилось.

А начался этот день на перроне. Там она добежала первой и повисла у Ромки на шее, а когда он поставил ее на землю, вцепилась в рукав и так и ходила за ним, пока взрослые говорили речи. Она почти две недели ждала. Дома все эти дни было как-то непривычно, словно перед грозой. Все ходили нервные и напряженные — слова лишнего не скажи. А теперь рядом стоял довольный Ромка с гитарой за спиной, и пахло от него поездом.

Новой темно-синей «Волге» Тася обрадовалась, кажется, громче всех. Такая красивая, на такой даже ездить жалко, и не чья-нибудь, а их, Гончаровых. Весь остаток дня она бегала во двор проверять, не трогает ли кто, и заодно выяснила, что теперь люди спешат поздороваться с ней первыми. Даже те, кто еще в июне смотрели на нее и не видели. А теперь в друзья набивались целыми компаниями. Опоздали, положим. Но пусть стараются, Тася не гордая, может, и простит.

Алька пришла после обеда и первым делом потребовала подробностей про княжну: какая вживую, что на ней было и правда ли, что она выше Ромки. Тася выдала все, что знала от брата: обыкновенная, высокая, танцует хорошо. Про платье добавила от себя, потому что не хотела разочаровывать человека. От княжны Алька перешла к государю, и тут они поругались. По Алькиному выходило, что государь все равно главнее: дворец, корона и за него вся страна. Тася выложила факты. Государь только речи произносит и награды вручает, работа непыльная. А Ромка взял и набрал пятьсот десять из пятисот десяти, первый в истории. Пусть государь сядет и наберет, тогда и поговорим про корону.

— За государя вся страна, — возразила Алька. — А за Ромку кто?

— Я. И мама с папой.

На этом спор вывели к ничьей: у Альки просто кончились аргументы, а признаваться она не стала. Ничего. Завтра Тася скажет ей так: государем рождаются, а первым в стране становятся. Пусть оспорит, если сможет.