Другая жизнь Ромы Гончарова 3 (СИ), стр. 29

В папке, рядом с паспортом, лежал Таськин конверт, который было велено открыть в самолете, не раньше. Ладно, потерплю, раз обещал.

Уважаемые читатели, в связи с многочисленными возмущенными отзывами о том, что вуз и общежитие описаны неверно, я сажусь за переработку последних глав.

Глава 11

Между домами

Табло над проходом погасло, когда Приазовск с его аэропортом уже остался за бортом, а под крылом потянулась степь с ниточками дорог. Прежний Ромка вряд ли когда-нибудь летал, но самолет его тело переносило неплохо: разве что уши заложило на подъеме, но почти сразу отпустило. Сам я в прошлой жизни так налетался, что давно перестал смотреть в иллюминатор, а тут глазел не отрываясь, потому что обещал Таське.

С местом мне, кстати, повезло. Девушка на регистрации, едва глянув, сама решила, что вчерашнему школьнику интереснее будет сидеть у окна, и молча пробила мне сиденье под литерой «А». Сначала под крылом текли непривычно геометрические поля, рассеченные дорогами, по которым, не двигаясь с такой высоты, ползли машины. А минут через десять все закрыли облака, разлившиеся под неестественно чистым и ярким небом, как очень густой туман. Сверху они казались белыми и ровными, только в разрывах изредка просвечивала земля, на которой уже ничего нельзя было разобрать.

Тогда я вспомнил и достал из папки конверт с надписью: «Ромке. Открыть в самолете. Не раньше». Ну вот, самолет, мы взлетели, Тась.

Заклеен конверт был на совесть, так что открывать пришлось по-варварски, оторвав край.

Внутри лежал тетрадный листок в клеточку, с одной стороны исписанный аккуратным Таськиным почерком.

'Ромка.

Раз читаешь, значит, летишь. Посмотри в окно. Ты обещал рассказать про облака, так что потом не отделывайся своим «белые, и все».

Это письмо не выбрасывай. Когда в Москве станет грустно или одиноко, достань и перечитай. Только не воображай, что я тут плакала, когда писала. Даже не думала! И вообще…

Короче, дома все останется на месте. Кружку твою со стола не убираю, книги не трогаю, на твое место за столом никто садиться не будет. Только если гости придут, тогда место все равно понадобится, а тебе оно не нужно. Ну, или дядя Толик.

Пленку с лимана мы с мамой проявим и выберем карточку в медальон. Самые смешные оставлю себе, на случай если ты там зазнаешься.

Напиши мне про комнату про высотку: какая она вблизи, сколько в ней лифтов. А еще какая у тебя комната и что видно из окна. Какой сосед. И сразу узнай, когда можно приехать в гости. Не «когда-нибудь», а зимой, весной или летом. Чтоб конкретно!

Маме звони, а то она меня изведет — ей больше некого. Папе скажи, что чемодан доехал и ремень не лопнул. А мне пиши, потому что по телефону ты отделаешься своим «нормально, Тась», и все, а мне тут скучно и все интересно. Мне-то еще вон сколько лет ждать.

Без тебя дома будет тихо. И заруби на носу, что скучать я по тебе не буду.

И не исчезай там молча.

Таська (твоя сестра, чтобы ты не забыл!)'

На том месте, где она даже не думала плакать, у меня защипало в носу. Я отвернулся к иллюминатору, чтобы сосед не пялился. Посидев так, успокоился, после чего сложил листок по старым сгибам и убрал в папку, к паспорту. Насчет облаков я мог ответить сразу — досрочно: они были внизу, а над головой ничего, кроме синевы. Только надо будет придумать что-нибудь этакое вместо слова «белые», чтоб и красиво, и пафосно, с ароматом приключений и волшебства. Главное, не ляпнуть ненароком, что они были красные.

Сосед по ряду у меня оказался всего один: место у прохода занимал мужчина лет пятидесяти в пиджаке поверх клетчатой рубашки. На коленях он держал толстую кожаную папку, не выпуская ее, даже когда бортпроводница разносила конфеты. Леденцы, кстати, дали, тут Таська не ошиблась.

Поначалу сосед читал свои бумаги, шевеля губами, а потом закрыл папку и посмотрел на меня так, будто пытался вспомнить, где мы виделись.

— А я сижу и думаю, откуда тебя знаю, — наконец сказал он. — А тебя же все лето по телевизору показывали. Гончаров, да? Рекордсмен из Светлогорска?

— Он самый, — признался я. — Роман.

— Виктор Григорьевич, — представился он и протянул мне через пустое кресло широкую, сухую руку. — Ну надо же… — Он оглядел салон, будто искал камеру. — А я думал, тебя после такого лета на казенном самолете возят, отдельно от нас грешных. Жена не поверит, что я с тобой рядом сидел.

— Да бросьте, Виктор Григорьевич, какой казенный самолет, я же не государь. Вернетесь, расскажете жене, что я в самолете конфеты ел и в окно смотрел, как маленький, потому что летал впервые. А билет у меня самый обычный, за тридцать шесть рублей, мать чуть в обморок не упала, когда цену узнала.

Мужчина рассмеялся и заметно расслабился, опустив папку на колени. Видимо, близость рекордсмена из телевизора его слегка нервировала, а тут оказалось, что я обычный пацан, каких на улице толпы.

— Неужто даже встречать тебя в Москве никто не будет? — крякнул он, умащиваясь поудобнее в кресле. Очевидно, что этот факт показался мужчине слегка возмутительным. Ну как же, главного ученика и никто не встретит, обязаны же вроде, как бы не потерять мамкино сокровище.

Я так не считал. Даже если отбросить прошлую жизнь, Ромка уже давно был здоровым лбом и в няньках, а тем более в конвоирах не нуждался. Если уж рекордсмен из аэропорта до общаги добраться не в состоянии, то на кой черт он вообще нужен? Он, такой беспомощный, не то что до Луны, до туалета самостоятельно не доберется — заблудится.

— Не договаривался ни с кем, — покачал я головой. — Там только в общежитие заселиться да бумаги оформить, доберусь сам, дорога простая.

— Простая… — протянул он. — Ну, дело твое. А чего в Москву-то? Умные сейчас все в Новосибирск рвутся, там новые институты открывают, при министерствах, и деньги там. У меня племянник в прошлом году туда поступил, на каникулы приезжал довольный.

— Меня в Москву один профессор позвал, еще в Новосибирске, на подтверждении, — ответил я. — А мне предложение его понравилось.

— Ну, раз сам позвал, тогда понятно, лишь бы профессор твой дело свое знал, — согласился он, подумав.

Листы у соседа на коленях так и лезли мне в глаза, и я кивнул на них:

— А вы по делам летите?

— По делам, Роман, куда ж еще, — охотно подтвердил он. — У нас в порту новый кран поставили, а заключение на него дает московская комиссия. Без ее бумаги в Новосибирске разрешение не оформят, а без этого кран стоит, и порт каждый день теряет деньги. Вот меня и посадили в самолет, а не в поезд: три дня на комиссию, и назад.

Говорил он с обидой.

— А не проще было и комиссию перевезти туда же, за Урал? — спросил я, потому что и правда не понимал.

— Для нас проще, а для них… Нас не спрашивали, в общем. Когда министерства увозили за Урал, старые институты остались в Москве, где были, а с ними и эксперты, и кафедры. Ради одного крана к нам никто из них не поедет, значит, надо к ним, и хорошо еще, если сразу примут. А могут и не принять, ведь кто я для них? — похлопав по папке, печально вздохнул он.

Дальше разговор пошел про кран, и тут я слушал уже с интересом. Своего мнения вслух не высказывал и только спрашивал, потому что не школьнику рассуждать про допуски на портовые механизмы.

— Кран-то сам хороший, новый, — вздохнул Виктор Григорьевич. — Зато бумаги к нему завод прислал такие, что я в них три ошибки нашел, хоть и не эксперт. Месяц с ними переписывались. Теперь вот комиссию назначили, а заседают они, когда им удобно, никого не волнует, что у меня кран простаивает.

— А завод что говорит, Виктор Григорьевич? — спросил я, не удержавшись. — Ошибки-то признал или отпирается?

— Завод говорит, что у них все правильно, а это мы читать не умеем. — Раскрыв папку, он развернул передо мной какую-то таблицу. — Вот, полюбуйся. — Но тут же и закрыл, покачав головой: — Хотя тебе это пока ни к чему, рано. Тебе ж еще учиться и учиться. — И незаметно для себя переметнулся на другую тему, сказав с затаенной обидой: — Тот племянник мой, что в Новосибирске, тоже вот учится, так он за полгода домой одно письмо написал, и то на открытке. Приехал на каникулы, про институт свой рассказывает, а матери хоть бы строчку лишнюю. Молодежь.