Другая жизнь Ромы Гончарова 3 (СИ), стр. 28

— Это тебе в общежитие, Ром: собрал отвертку с пассатижами, изоленту и иголку с крепкой ниткой — розетку прикрутить да штаны зашить.

— Пап, в общежитии вообще-то есть свой комендант, зачем мне это все?

— Комендант тебе розетку чинить не побежит, — сказал отец. — А отвертка под рукой будет. Положи и не спорь.

Приподняв чемодан за ручку и подержав его на весу, отец поставил обратно.

— Кило восемнадцать-девятнадцать навскидку. Значит, в двадцать твоих уложились. А притащит мать банку — уже лишнего будет. Оль, слышишь?

— Слышу, — отозвалась мать из кухни. — Не банку, а пирожки и яблоки. На первый день, пока он там столовую не найдет. И это в сумку, а не в чемодан.

В сумку, кроме материнской еды, легла папка: паспорт, аттестат с приложением, медицинская справка, шесть фотографий, письмо из университета и голубой бланк билета. Я проверил все по письму: ничего не забыто. Туда же ушли деньги: часть в кошелек, часть во внутренний карман куртки, остальное в самый низ сумки, под еду. От идеи зашить неприкосновенный запас денег в трусы я отказался, да и Таськин хохот отрезвил мать. В чемодан я не положил ни рубля, потому что он поедет отдельно от меня. Отец видел, как я это делаю, и ничего не сказал, только кивнул.

Чуть позже зашел к Таське, когда она сидела с плеером и делала вид, что читает.

— Тась, есть еще одно дело. — Я положил перед ней мыльницу и два черных цилиндрика: один с отснятой на лимане пленкой, другой с новой. — Забирай, теперь твое. Пленку только проверь и камеру заправь.

— Камеру проверяют, а пленку заправляют. Чему тебя только в школе учили?

— Вот и проверяй, и заправляй. Когда лиманскую проявишь, общий снимок, где мы вчетвером у «Волги», мне пришли, я его в общаге над столом повешу.

— А ты сам чем тогда снимать будешь? — спросила Таська.

— А я в Москве первое время буду ходить и глазами хлопать. Мне бы разобраться, где там что, а не пленку переводить. Приеду на каникулы, тогда и поснимаю, у тебя же фотик и возьму.

Новую пленку Таська без единой подсказки заправила сама, а отснятую убрала в стол.

— Тогда я тебя сама завтра сниму. В аэропорту.

— Тась, только не со спины, когда я уже на посадку пойду.

— Это уж как встанешь, — сказала она и положила мыльницу рядом с плеером.

К ночи комната стала другой. У стены, где стояла гитара, остался пустой угол, дверца шкафа была распахнута, покрывало лежало сложенным на стуле, а на подоконнике не было ничего, кроме телефона. Мать еще ходила по квартире, открывая и закрывая шкафы, отец проверил будильник и документы на «Волгу», а Таська в своей комнате шуршала страницами так редко, будто и не читала.

Я лег и долго лежал с открытыми глазами. Система молчала. Внеочередное задание за отказ Трубецким она так и не выдала, и ждать его каждый вечер я уже перестал. Заснуть от неожиданного волнения никак не получалось. Ну и черт с ним, в самолете досплю.

Встал я затемно, когда за окном не было ни серого, ни синего, только фонарь во дворе. Одевался не крадучись, а как обычно, и дверь в комнату открыл так, чтобы слышали. Телефон с подоконника убрал во внутренний карман, к деньгам. Когда вышел, на кухне уже горел свет, и за столом сидела одетая Таська перед полной кружкой остывшего чая.

— Ты чего не спишь в такую рань, Тась?

— Не спится, — пожала плечами она. — Легла, полежала… а потом уже и сон пропал. Ты когда обратно на каникулы, в декабре или в январе?

— Не знаю, Тась. Как сессия сложится, видно будет.

— Долго это. Почти полгода… — проговорила она и отвернулась к окну.

В аэропорт ехали все вчетвером. Отец за рулем, мать рядом, мы с Таськой сзади. Чемодан отец убрал в багажник, гитару в чехле мы поставили между собой, сумку я держал на коленях. Фары напоследок высветили наш двор, порт с кранами, темный универмаг, площадь, вокзал, где я позавчера провожал Киру. Потом за окнами пролетел город и началась степь.

Разговор в машине не пошел. Отец следил за дорогой, мать иногда оборачивалась и смотрела на нас, а Таська сначала говорила без остановки: про то, что в самолете дают леденцы, что из иллюминатора видно облака сверху, а не снизу, и что она тоже полетит, когда поступит, и не в Москву, а куда-нибудь подальше — в Алма-Ату или Хабаровск.

А потом замолчала на полуслове, привалилась к гитаре и уснула. Мать обернулась, посмотрела на нее и ничего не сказала. Медальон был на месте, я видел его в зазоре между сиденьями всякий раз, когда она оглядывалась.

Аэропорт Приазовска оказался длинным одноэтажным зданием с башенкой. На поле стояли два самолета, и моим, наверное, был тот, что поменьше. Поставив «Волгу» на стоянке подальше от автобусов, отец сам взялся за чемодан. Мать несла сумку, Таська гитару, я шел налегке и чувствовал себя из-за этого глупо. Провожающих у входа было мало, все свои, никаких оркестров и журналистов, как могло случиться после сюжета по телеку.

Перед стойкой мать отдала мне сумку, я достал из нее папку и дальше нес все сам.

Сотрудница регистрации, проверив билет и паспорт, вернула их мне и кивнула на весы:

— Ставьте чемодан сюда.

Отец поставил.

— Восемнадцать с половиной, укладываетесь, — обронила она, и за моей спиной отец коротко хмыкнул.

Гитару она попросила открыть, осмотрела шестиструнку с якорем на нижнем ободе и прикрепила к ручке номерную бирку.

— В салон можно. У входа передадите бортпроводнице, она уберет гитару в передний шкаф. Бирку сохраните до получения.

До посадки оставалось полчаса, и мы сели на пластиковые стулья вчетвером, в ряд. Разговор пошел рваный и бытовой.

— В Москве в конце августа дожди, Ром, — сказала мать. — Ты кофту сразу достань, не жди, пока продует.

— Достану, мам, я же не дурак мерзнуть.

— И белье общежитское перестирай, как приедешь. А лучше новое купи. Неизвестно же, кто на нем до тебя спал.

— Оно казенное, мам, его там наверняка стирают перед каждым заездом.

— Мало ли как они там стирают, — отрезала мать. — Ты перестирай, и весь разговор.

Таська сидела с краю, молчала и болтала ногой.

Важного никто не говорил.

Потом мать взяла меня за руку.

— Звони по вечерам, Ром, после смены я всегда дома. Все остальное как хочешь, а раз в неделю звони.

Свободной рукой она тронула медальон, проверяя, на месте ли он.

Таська достала из кармана куртки заклеенный конверт с надписью «Ромке. Открыть в самолете. Не раньше» и сунула мне в папку, к паспорту.

— В самолете откроешь, — велела она, — когда взлетишь. И в иллюминатор посмотри, ты обещал.

— Посмотрю и расскажу, Тась. Во всех подробностях.

Из динамика объявили:

— Объявляется посадка на рейс номер триста восемьдесят два Приазовск — Москва. Вылетающих просим пройти к выходу номер шесть.

Мать встала первой и обняла меня. На этот раз коротко не вышло. Она держала меня за плечи, что-то говорила, отпускала и снова притягивала к себе, уже не пряча слез. Таська стояла рядом и смотрела в пол. Когда мать наконец меня выпустила, сестра ткнулась мне в грудь и обхватила руками так, что я едва устоял.

— Ты только приезжай, — сказала она. — И когда позвонишь, меня тоже к телефону зови. Понял?

— Понял, Тась.

Плакала она молча. Оторвалась сама, раньше, чем я успел ее отпустить, и сразу отвернулась вытирать лицо. Отец речей не говорил и в этот раз. Спросил, все ли документы при мне, второй раз за утро, потом протянул руку и пожал мою так, что в пальцах хрустнуло. Передумал, обнял крепко и хлопнул по спине.

— Не пропадай там, сынок. Делай свое дело, а остальное мы сами.

— Я позвоню, как долечу, пап. И на каникулы приеду.

— Знаю, — сказал отец. — Иди уже, а то без тебя улетят.

Я взял сумку и гитару.

— Ром, стой! — Таська вскинула мыльницу, которую, оказывается, все это время держала в кармане куртки, и щелкнула.

— Теперь вали.

Перед самым поворотом коридора я обернулся. Они стояли втроем, там, где я их оставил: мать с медальоном и мокрым лицом, отец рядом, заплаканная Таська впереди. Я поднял руку. Отец кивнул, мать несмело подняла дрожащую ладонь, а сестренка замахала обеими руками. Я шагнул за поворот, и они пропали.