Неукротимый Бастард 5 (СИ), стр. 22
Глаза царя сузились. Иннокентий Михайлович явно ждал, когда советник назовёт непосредственно виноватого.
Кобылин понимал, насколько опасно сейчас произнести лишнее слово. Обвинить целую государственную структуру без доказательств было бы не расследованием, а самоубийством. Он едва заметно улыбнулся и чуть склонился вперёд.
— Нет, ваше величество, я не обвиняю конкретно ту службу целиком. Подобным почерком может пользоваться отдельная группа внутри неё. Возможно, кто-то из бывших сотрудников или человек, имеющий доступ к старым схемам работы. Я уже обнаружил подозрительные разрывы в информационных цепочках и утечки, но часть закрытых дел мне недоступна.
Царь некоторое время молча смотрел на советника.
— Я понял, — наконец произнёс Иннокентий Михайлович уже чуточку тише и спокойнее. — И что именно ты от меня хочешь?
Кобылин почувствовал, что появился шанс не только спасти собственное положение, но и наконец получить возможность докопаться до нужных сведений.
— Мне нужен полный допуск, — сказал он и сделал паузу, наблюдая за выражением лица Иннокентия XII. — Не только к текущим сводкам, но и к секретным архивам Тайной канцелярии: старым операциям, спискам посредников, кадровым делам и закрытым документам.
На этот раз даже писарь в дальнем углу перестал писать. В кабинете повисла тишина. Лицо государя стало каменным, Иннокентий Михайлович внимательно смотрел на советника, который до сих пор его не подводил, и всерьёз задумался.
— Ты же понимаешь, что подобный доступ даст тебе возможность залезть в очень неприятные государственные тайны?
— Понимаю, ваше величество, — максимально мягко сказал советник.
— В том числе в такие, о существовании которых тебе лучше было бы вообще никогда не знать.
— Тоже понимаю, — спокойно ответил Кобылин. — Но смею вас уверить, лишнего мне не надо. Хочу лишь разобраться, кто мутит воду совсем недалеко от Царьграда и ссорит уважаемых князей.
Царь продолжал молчать, Кобылин терпеливо ждал. Наконец Иннокентий Михайлович медленно кивнул.
— Хорошо, я разрешаю.
Советник едва заметно выдохнул.
— Но только в рамках этого расследования, — продолжил государь. — Всё, что не относится к нему напрямую, оставляешь в покое. Я понятно выражаюсь?
— Более чем, ваше величество.
— Тогда соответствующую бумагу я тебе подпишу.
Писарь в дальнем углу снова склонился над столиком, и перо интенсивно заскрипело по бумаге, нанося текст разрешения.
— Обещаю выяснить, кто именно мутит воду между княжествами, ваше величество, — сказал Кобылин, благодарно поклонившись. — Узнаю, кто сумел задействовать такую силу и какую конечную цель преследует. Ночами спать не буду.
— Вот последнее совершенно необязательно, — сухо заметил Иннокентий Михайлович. — От невыспавшегося советника пользы немного.
Кобылин позволил себе едва заметно улыбнуться.
Через некоторое время скрип пера снова прекратился. Писарь промокнул документ тяжёлым пресс-папье и положил его на стол перед Иннокентием XII.
Царь внимательно прочитал написанное, оставил свой замысловатый росчерк и поставил рядом гербовую печать. Бумаги с такими метками носили повышенную важность, и с ними никто не спорил. Иннокентий Михайлович ещё несколько мгновений придерживал документ рукой.
— Яков Семёнович.
— Ваше величество? — насторожился советник, протянув было руку за бумагой.
— Я дал тебе очень много, — продолжил царь, Кобылин с достоинством встретил его взгляд. — И рассчитываю получить соответствующий результат.
— Благодарю, ваше величество, — ещё ниже поклонился советник, осторожно забирая из рук царя столь желанную бумагу. — Постараюсь всё сделать как можно быстрее.
— Ты уж постарайся, — на этот раз вполне добродушно произнёс Иннокентий Михайлович, бросил на него ещё один острый взгляд напоследок и снова уткнулся в бумаги.
Кобылин вышел из кабинета и осторожно закрыл за собой дверь. Только отойдя подальше по коридору, он позволил себе немного расслабиться. Вежливая улыбка постепенно сменилась довольной, почти хищной. Советник прекрасно понимал, какой инструмент только что оказался у него в руках.
Теперь он сможет сопоставить не только сведения о двух княжествах, но и закрытые донесения тайных наблюдателей из Академии.
Это само по себе ещё ничего не доказывало. Пока у Кобылина не было никаких достоверных оснований утверждать, что события вокруг Пожарских и Куракиных каким-либо образом связаны с происходящим в Академии, но теперь у него хотя бы появилась возможность это проверить.
Наконец-то настал тот час, когда мы всей восьмёркой подошли к спуску в подземный переход, ведущий к Святилищу. В этот раз нас встречал не магистр Лаврентьев, а один из его помощников, я помнил его в лицо, но не запомнил, как зовут. Видимо, Эдуард Антонович и Никон Игнатьевич уже находились там, готовили помещение к переходу сразу восьмерых адептов.
Пока мы шли по длинному переходу, освещённому редкими магическими светильниками, мои друзья сначала молчали, потом начали потихоньку переговариваться. Естественно, в центре разговоров всегда был Марк: по тому, как он принялся тараторить, сразу стало понятно, что парень очень волнуется. Даже не каждое слово удавалось разобрать с первого раза. И это никого особо не раздражало, все привыкли, молча сочувствовали.
И вот что я заметил интересного: несмотря на то, что сам сейчас буду совершать переход на четвёртую ступень, радуюсь прежде всего за них. Мне было приятно видеть предвкушение и радость в их глазах.
Когда мы входили в Святилище, Марк совсем разошёлся, рассказывая какую-то смешную историю из жизни до поступления в Академию. Но, встретившись взглядом с магистром, тут же замолчал.
— Я не позволю превратить происходящее в праздник и балаган! — холодно и строго произнёс Лаврентьев. — И напоминаю, что переход остаётся серьёзной перестройкой источника и организма. Это достаточно сложный и опасный процесс.
Больше никто из моих друзей с этого момента даже не пытался затеять разговор, все молчали. Магистр чётко дал понять, что мы здесь не дома в родных стенах. Нас рассадили по креслам на некотором отдалении от Святилища, после чего моих друзей начали вызывать по одному.
Первым вызвали Дмитрия. Парень старался казаться спокойным, но побелевшие губы говорили о том, что он крайне взволнован.
Сама процедура его перехода, насколько я понимаю, прошла довольно-таки штатно: на полу загорелись руны защитного контура, больше никаких проявлений не последовало. По окончании процесса Дмитрий открыл глаза, посмотрел на всех и довольно улыбнулся, положив ладонь на грудь, словно оттуда шло какое-то новое тепло.
Софья тоже перенесла переход сравнительно спокойно. Когда свечение рун погасло, девушка несколько раз сжала и разжала пальцы, прислушиваясь к новым ощущениям, после чего улыбнулась нам и вернулась на своё место.
А вот Марк после собственного перехода первым делом снова начал шутить:
— Просто блеск! У меня внутри просто фонтан!
Парень осёкся, столкнувшись взглядом с магистром. Эдуард Антонович указал ему пальцем на свободное кресло, и Марк уже молча проследовал туда и сел, но лицо всё равно оставалось довольным.
Илья после перехода выглядел скорее удивлённым, чем радостным. Несколько секунд он молча смотрел на свои ладони, словно ожидал увидеть на них следы молний, потом довольно усмехнулся и уступил место следующему.
Евдокия, наоборот, почти никак внешне не изменилась, оставалась спокойной. Только вернувшись к нам, тихо сказала:
— Ощущается совсем иначе.
И сразу улыбнулась, окончательно выдавая собственную радость.
Никодим волновался сильнее остальных. Ещё перед тем, как ступить на круглую плиту с древними письменами, он на некоторое время остановился, словно должен был шагнуть на раскалённую сковороду. Я видел, как парень глубоко вдохнул, задержал дыхание, а потом всё-таки уверенно пошёл вперёд и остановился в метре от самого кристалла.