Пламенев. Книга 13 (СИ), стр. 22

Перед елями возникло лицо. Наташа. Она кричала кому-то через плечо, рот раскрывался, но звук до меня не долетал.

Потом ушло и лицо, сменившись чернотой.

Глава 9

Надо мной темнел бревенчатый накат.

Бревна были свежие. По стыкам каплями проступила смола, сквозь щели тек свет — полосами через весь потолок. Пахло дымом и сосной.

Я попробовал приподняться, и грудь отозвалась болью. Несильно. Скорее непривычно. Я замер с ладонью на ребрах и переждал. Боль не разгоралась и никуда не гнала, просто обитала рядом.

Подо мной пружинил валежник, застеленный тряпьем, сверху на груди лежал лоскут шкуры. Шкуру я откинул.

Грудь оплетали бинты — плотно, виток на виток. Разматывать я не стал. Пустил по бинтам алое пламя тончайшим слоем, по одной лишь ткани, и они ссыпались с меня серой золой.

Под ними оказался шрам. Он начинался от правой ключицы и тянулся наискось, через грудь, живот, под пояс штанов до самого левого бедра. Шириной в ладонь, вдавленным желобом, будто по груди прокатили колесо.

По краям его разбегались короткие отростки такой же рубцовой ткани, и казалось, что он в тело вцепился и держится. Цвет был красный, почти горящий. Я глянул внутрь духовным зрением.

Серп смотрителя Истока переломал все ребра справа до последнего, и грудину заодно. Они срослись, но криво. Даже регенерация Практика, похоже, не могла справиться с последствиями удара Эфиром в полную силу.

Столп, однако, держался, и девять Чар горели по местам, каждая своим светом. До важного серп не добрался, что уже радовало.

Я провел по шраму пальцами. Кожа плотная, сродни старому ожогу на левой руке, и чувствовала прикосновения так же скверно. Стало быть, и судьба у него та же, что у руки. Обратно такое не отрастает уже никогда.

Рука, висок, теперь это. Я обрастал последствиями тех своих сражений, из которых не выходил победителем. Что же, ладно. Жив, и это уже хорошо.

Я поднялся.

Тело ответило с запозданием: приказ будто добирался до ног кружной дорогой, через посредников. Земляной пол похолодил босые ступни, из одежды на мне остались одни штаны. Но это ничуть не мешало.

Дверь была низкой. Пригнувшись, я вышел наружу.

Снаружи сразу начинался лес. Тот самый, в котором находился разрыв — я узнал ели, более темные, чем обычно. Но теперь между елями стояли срубы. Низкие, тесанные наспех, с плоскими кровлями из жердей. С ходу я насчитал десятка два, за ними торчали еще. Между срубами ходил народ. Утро, косой свет, снег на жердях, дым и запах каши.

Заметили меня не вдруг. Только через полминуты один замер с ведром и выговорил: «Он проснулся». Негромко, вполголоса. Слова пошли между срубами дальше, от одного к другому, и через минуту передо мною набралось человек тридцать, а спустя другую — добрая сотня.

— Командир!

— Живой!

— Саш, ты вообще как?

Гриша занял первый ряд, и я с радостью заметил, что его Круги стабилизировались и больше не были похожи на размытые пятна. Парень, кажется его звали Ярослав, которого в Истоке вытащили из брони полностью без признаков сознания, глядевшим в пустоту, пришел на собственных ногах и улыбался от уха до уха. Девушка из Вязьмы, чьи волосы побелели от Духа, из-за чего она, помнится, долго плакала, явилась с переброшенной на грудь белой косой, отливающей серебром.

— Сколько я провалялся? — спросил я.

— Месяц почти, — сказал Гриша.

— Месяц?

— Ага. Мы уж было грешным делом решили, что ты…

Он оборвал сам себя.

Месяц. Я осмотрел срубы заново, другими глазами. Ну да, неудивительно.

Толпа раздалась, и вышла Наташа. Она уже не была похожа на скелет, более того, спина у нее будто распрямилась, кожа очистилась, и, вообще, будто светилась изнутри каким-то новым светом. Седьмой Круг, который она взяла за два с половиной месяца, определенно имел положительные последствия.

Я повел духовным зрением по толпе, с одного края до другого. Круги улеглись почти у каждого. Ярко, плотно. Лишь у двоих где-то в задних рядах Дух еще покачивался до сих пор, но и у них дело шло к улучшению. Месяц отработал свое.

Наташа шагнула ко мне и обняла. Бережно, чтобы не касаться шрама. Потом поцеловала.

Но, обнимая ее, я чуял в ней некий зажим. Будто ей неловко или неудобно вот так меня касаться, и глаза она отвела скорее привычного.

— Простите, — сказал я громко, в толпу. — Нам с Наташей надо поговорить. Я к вам выйду, слово даю. И мы с вами поговорим о том, что тут произошло за месяц.

Толпа погудела, но стала расходиться. Кто-то вложил мне в ладонь еще теплый ломоть хлеба, и я унес его с собой — возвращать было бы очень глупо.

Мы вернулись в тот сруб, откуда я вышел. Наташа шагала впереди и не оглядывалась. Следом зашли остальные четверо. Ян, за ним Миша, Артем, Нина.

Ян выбрал чурбак у стены и уселся спиной к бревнам, положив ладони на колени. Артем привалился к косяку плечом. Миша прошел к лежанке, опустился на край, ко мне лицом. Шрам поперек его лица белел в утреннем свете чертой от брови до самого подбородка. Нина встала подле Наташи, на полшага сзади.

Я обвел глазами пятерых. Что-то явно было не так.

— Нам надо с тобой поговорить, Саш, — сказала Наташа.

— О чем?

Она помедлила. Коротко провела ладонью по волосам и выпалила:

— Саш, ты же не Маг. Так ведь?

В срубе сделалось очень тихо. Кто-то прошагал снаружи, донесся обрывок голоса, и все смолкло.

Я поглядел на нее. На Яна, уткнувшегося в пол. На Артема, в чьем лице впервые за годы не отыскалось ничего веселого, потом на Мишу с Ниной.

Отпираться не имело смысла, это читалось разом по всем пятерым. Вопросов они уже не задавали. Они знали и ждали, что я подтвержу это сам.

Но я не злился и не нервничал. Восемь лет я тащил это в одиночку. Восемь лет старался, чтобы не проговориться даже во сне. И теперь вдруг стало так легко.

— Нет, — ответил я, — не Маг.

Не шевельнулся ни один.

— Я Практик. А Круг, что виден вам во мне снаружи, я слепил сам. Чтобы обмануть всех.

— Как это «слепил»? — спросил Ян, головы не поднимая.

— Рассказ долгий.

— Времени полно, — сказала Нина.

Я опустился на пол, привалившись к стене. И начал рассказывать. Все.

Про деревню, и что попал я в нее не из пустоты. Про Ясеневых, род из числа тех, на каких Империя когда-то держалась, а теперь вырезанный под корень, и что от главной ветви уцелел я один.

— После гонений везде твердят, что Практики — поголовно безумцы. Это вранье. Империи требовалось, чтобы думали так, чтобы оправдать свои действия. Зачем и как, я до конца не разобрал пока. Но я прекрасное доказательство того, что это все бред.

Ян глядел в пол, лишь пальцы его на колене мерно сжимались и разжимались. Артем застыл, пялясь на меня во все глаза. Миша лег на лежанку и смотрел в потолок. Нина слушала, склонив голову к плечу, здоровым глазом в мою сторону.

Наташа изучала собственные руки.

Когда я договорил, Артем тихонько присвистнул.

— Простите. Молчал я столько лет по единственной причине, и недоверие тут ни при чем. Просто за эту тайну убивают. И не одного меня. Всех, до кого она дотянется. Практиков Империя не милует. А разбираться, кто среди вас знал, кто лишь догадывался, а кого я «обманул», там не станет никто. Вам просто незачем было взваливать это на себя.

Наташа вскинула голову.

— Жаль мне, — сказала она, — только того, что ты по сей день уверен, будто мы не готовы были это нести вместе с тобой. Остальное же уносили. Клан. Кость. Черепаху. Форпост. Тянули сообща, и никто не треснул.

Я развел руками. Крыть тут было нечем, кроме одного.

— В том и дело, что это все были наши общие дела и проблемы. Клан наш. Кость — наш общий враг. А вот это… — я приложил ладонь к животу, туда, где было Ядро, — это мое личное. Оно вообще не касается вас.

— Теперь касается, и мы не против, — сказала Наташа.

В ответ я промолчал.