Пламенев. Книга 13 (СИ), стр. 16

И вот, Исток открылся. Моя пятая Чара.

Я сидел и слушал, что изменилось. Первым делом ушло то теплое и тяжелое ощущение в затылке, которое то появлялось, то исчезало все эти дни. Ушло как будто бы насовсем. И даже спустя час никаких физических аномалий я больше не замечал.

Потому что чужой Дух, который весь этот столб пропускал через меня, больше не давил на тело. Заземление. Так это называлось, по словам Симонова, и я никогда не понимал до конца, что это значит. Теперь понял.

Все, что попадало в тело и было слабее определенного уровня, Исток просто отсекал. Порог был невысокий — по сути, лишь для общих фоновых эффектов, в прямом бою он бы не помог мне ослабить вражескую атаку. Но постоянный слабый фон, что подтачивает и гложет, растворился без следа.

— Это ты прорвался? — спросил Артем. — Я слышу, у тебя дыхание другое.

— Да, я прорвался.

Артем помолчал, что для него было событием, потом поздравил.

Дальше пошли недели, и они были похожи одна на другую, если не считать прорывов.

Прорывы шли непрерывно. Каждый день, а бывало и два в день. Я слышал их. Короткий вскрик или вдох, или просто тишина там, где только что было дыхание, и потом уже чуть другое дыхание. Некоторые объявляли. Некоторые — нет.

Роман взял Шестой на десятый день. Сказал коротко «шестой», и больше ничего. Низина его поздравила, а он не ответил.

Кто-то из северных новичков прошел за две недели с Третьего на Четвертый и с Четвертого на Пятый и второй раз объявил уже без крика — устало, будничным голосом.

Демид молчал долго, и я думал, что с ним что-то не так. Спросил, и он ответил, что ждет. Через день у него в столбе стало тихо, а когда он заговорил снова, я будто услышал другого человека.

Голоса в конце концов стихли все, кроме одного. Артем не замолкал.

Он вещал час за часом, обо всем и ни о чем. О том, какой сегодня день по его счету. О том, что лист перед носом за неделю почернел еще сильнее и теперь похож на Вязьму после пожара. О том, как он потерял ухо — три десятка разных версий, одна другой хуже. О том, что Ян ему не отвечает, и это невежливо. Он говорил это для себя, но и для остальных, я это понимал. Хотел, чтобы хотя бы что-то оставалось у них, помимо того кокона, в котором они сидели.

Я слушал и не мешал.

Дни шли. На пятой неделе, кажется, светило начало уходить. Я заметил это по тому, как серый свет в просветах над головой стал тусклее, потом еще, потом сошел совсем, и в низине стало по-настоящему темно и довольно холодно.

Лес обмяк, плети перестали тянуться, щелчки створок стали реже. Родник я открыл на девятнадцатый день после Истока. Вообще, похоже, для меня столбы были едва ли не идеальной средой для роста, куда более эффективной и полезной, чем для остальных.

Родник открыть было легче, чем Исток. Может, потому, что Исток снял с тела давление, и Столп теперь пил Дух без оглядки на побочки. Чара у самой макушки раскрылась буквально с десятой попытки, хотя обычно нужны десятки. Я направил Дух вверх, и он пошел по Столпу через все открытое, и раскупорил Родник. Шестая.

Если Исток, самая нижняя Чара, отвечал за поглощение Духа, то Родник — за его выпускание. Не в техниках, телекинезе или восприятии. За чистый выпуск Духа из тела. Родник усиливал то, что шло в мир, чистой силой: голосом, ударом без формы, всплеском энергии. Дух теперь выходил из меня прямо, без усилий, и первое, что я сделал, — это проверил, как оно работает.

— СЛЫШНО?

Голос ушел по всей низине. Не крик — именно голос, только больше моего вдесятеро, ставший не просто громче, а будто бы более глубоким и мощным.

— Слышно, — ответили сразу несколько человек. — Командир, что это было?

— Проверка новой техники после прорыва.

Помолчали. Потом кто-то сказал «нормально», а Артем выдал, что ему прекрасно, но теперь у него в ушах гудит мой голос.

Через несколько дней прошел первый месяц нашей тренировки в этом мире. И я решил, что хватит.

Не потому, что кончилось время. Потому что я слышал, как они дышат. Слышал теперь всю низину, каждое дыхание из-под каждого шлема, и дыхание это мне не нравилось.

У кого-то оно шло рвано. У кого-то с хрипом. У кого-то звучало слишком ровным, и это было, на самом деле, хуже всего, потому что так дышат ушедшие куда-то внутрь, очень и очень глубоко.

Я откопался.

Сначала земля: телекинезом, с себя. Потом кроны. Потом вытащил себя из ямы, встал, и колени поначалу подломились, так как месяц не стояли. Агата рядом высунула голову из земли, посмотрела на меня красными глазами и осталась лежать.

— Я по столбам, — сказал я ей. — Слушай небо.

Начал с ближнего.

Поднял кроны. Снял землю, слой за слоем. Статуя сидела в яме, как я ее посадил, только металл потемнел, и по стыкам, где Наташа закрывала, шли темные потеки. Флора. Она добралась и сюда, под землю. Тонкие черные корни оплели ноги статуи до колен, вросли в окалину на стыках. Но не прошли. Металл держал.

Я вытащил статую из ямы и отнес на пару метров от столба.

Вскрывать было непросто, но благодаря тому, что никто из них не затягивал внутренние ремни, было достаточно сломать только стыки плеч, бедер и шеи. Нагрудную и спинную пластину можно было оставить — они никак бы не помешали встать и размяться.

Шлем снял первым и взглянул в лицо.

Это был Тимоха — тот, что взял Третий Круг на третий день. Он смотрел на меня из шлема, и глаза у него были сумасшедшие в самом простом смысле этого слова. Я разломал остальные стыки и сорвал с него броню рук и ног, не особо заботясь о порезах о внутренние элементы.

— Тимоха.

Он не ответил. Дышал. Потом поднял голову.

— Ты… — сказал он. — Ты нас туда… ты знал? Ты знал, что там… вот это?

— Знал не все. Что знал, сказал.

— Ты не говорил про… — Он не договорил, его затрясло. — Там кто-то был. Все время, рядом. Я его слышал, он дышал мне в уши, что-то шептал, звал… Я думал, это ты, я звал тебя, а ты… это был не ты.

— Там никого не было, и ты никого не звал.

— Не было. — Он засмеялся, и смех был плохой. — Я знаю, что не было! Не было! Не было!

Я сел рядом с ним на землю. Он дышал, и постепенно дыхание выровнялось. Глаза стали другими — не сразу, за долгие минуты, но стали.

Потом я осмотрел его Духом.

Пятый Круг. Он взял уже Пятый — таланта ему было не занимать. Но Круг плыл. У любого Мага Круги выглядят как четкие диски, но у него диски плыли, размазывались по краям, краской на мокрой бумаге.

Плотность столба размывала его. Я смотрел и понимал, что это вернется в норму в итоге, но сейчас его Пятый Круг был Пятым только формально — по сути это было что-то аморфное и неопределенное.

И тело. Я прошел восприятием по телу и, помимо довольно большого числа болячек, нашел кое-что действительно опасное. На печени было плотное, размером с орех, образование.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил я.

— Сейчас? — Он подумал. — Хорошо. Странно. Хорошо. Как будто я год не дышал. А как я сейчас дышу? Я сейчас дышу⁈

— Дышишь, — кивнул я. — Посиди. Потом надо будет вернуться.

— Обратно? — Он посмотрел на меня. — Ты… нет. Нет, командир. Не надо обратно, я не…

— Надо.

Он посмотрел на меня. Потом на столб. Потом снова на меня. И я видел, как он ищет в себе силы отказаться, и не находит.

— Сколько еще? — спросил он.

— Не знаю. Пока я не решу.

Глава 7

Я вскрывал их одного за другим остаток дня и весь следующий. Сто три статуи. Каждую поднять, отнести, вскрыть, вытащить, осмотреть, дать подышать, спросить, вернуть, запаять — причем на этот раз буквально, пламенем, «Горном и тиглем», — невзирая на их боль, посадить обратно, засыпать, накрыть. К концу второго дня у меня самого дрожали руки.

Они были разные, когда я их вынимал.

Большинство молчали. Вываливались из доспехов, лежали, дышали, потом садились и смотрели на столбы. Некоторые беззвучно плакали, не вытирая слез. Некоторые смеялись.