Пламенев. Книга 13 (СИ), стр. 15

Шестеро еще. Нельзя останавливаться.

Сто третий вышел, я его опустил и посмотрел на светило. Оно, конечно, никуда не сдвинулось. Но прошло почти три часа с той минуты, как я открыл разрыв.

Три часа из шести. Может, меньше, если они прилетят быстрее. А впереди еще была дорога.

— Летим, — сказал я, утирая со лба пот.

Они поднялись. Сто три статуи на своем Духе или магии, неровно — кто выше, кто ниже. Я взял направление на низину, и они пошли за мной над черным низким лесом, над кронами, зачесанными в одну сторону, и это явно была самая странная процессия из всех, что видел этот мир.

Пустошь уходила назад, и шов за спиной, я знал, уже погас, потому что я от него отошел. Смотрители найдут только возмущение. Так было всегда, и я на это ставил и теперь.

Летели медленно. Вторые Круги в этом воздухе едва держались, и я помогал им телекинезом, тянул за собой как на буксире. Прошло два часа, и наконец показалась гряда с расколотым гребнем, сигнализировавшая, что до низины уже подать рукой.

Низина открылась под нами, и столбы пара все так же поднимались над ней, все сто четыре. Ямы у их оснований были уже готовы.

— Садимся, — сказал я. — По одному на столб.

Кроны и плети у каждого столба надо было поднять, чтобы статуя погрузилась в яму. Опустить статую по шею. Засыпать. Накрыть обратно всем, что было поднято, так, чтобы сверху не было видно ни металла, ни свежей земли. И все это у ста трех столбов, разбросанных по низине.

Я работал телекинезом сразу в нескольких местах: поднимал кроны у одного столба, пока у другого сыпал землю, пока у третьего опускал статую, и в этом воздухе, в этой плотности Духа, тем более после трехчасового марафона тестов разрыва, это было настоящей пыткой.

Первой посадил Наташу. Не потому, что ей было хуже других, а потому, что хотел, чтобы она была под землей раньше, чем что-нибудь пойдет не так. Поднял крону над столбом, опустил статую в яму. Она вошла с небольшим хрустом, я засыпал и на шее остановился. Из-под шлема она сказала «иди дальше», и я пошел.

Старшие пытались помочь. Пятые, Шестые — кто как. Они пробовали поднять крону, но она вырывалась, пробовали засыпать яму, но земля летела мимо. С непривычки в этом Духе телекинез не слушался никого. Кроме троих.

Миша взял на себя западный край, Ян — восточный, Наташа — середину, и у них медленно, но выходило. Остальные, даже Пятые Круги, после марш-броска в тесном и удушливом доспехе могли только держаться в сознании.

Сорок минут. Час. Норма в шесть часов подошла к концу. Столбы закрывались один за другим. Черный лес ложился обратно на зарытые статуи, и низина снова становилась низиной.

К концу, к триста восьмидесятой минуте в общем счете, я едва стоял. Руки дрожали так, что телекинез шел рывками, и один раз я уронил статую в яму слишком быстро. Из-под шлема выругались. Перед глазами плыло. Но остался один столб.

Мой.

Я прошел к нему. Агата шла рядом. Яма была готова, такая же, как остальные.

— Ты первая, — сказал я ей.

Она села в яму, у самого основания столба, но не внутри — мне нужно было место. Ей этот Дух был без надобности, а спрятать ее я мог и Единым. Я сел сам, спиной к ней, внутрь столба, потом зарыл нас и прикрыл черной растительностью. Столб загудел над головой, тепло пошло в спину.

Когда закончил, откинул голову назад, с трудом оставаясь в сознании, но расслабляться было рано. Я снова начал собирать Единый, и вовремя.

Не прошло и десяти минут, когда от Агаты пришло:

«Летят».

Я открыл глаза. Проблема в том, что видимость тут была нулевая из-за крон и густого белого пара, а восприятие Духа работало хуже, чем когда я был на Сборе, из-за того, что сейчас находился внутри столба. Так что оставалось надеяться только на то, что моя последняя проверка перед тем, как зарыть самого себя, была достаточно тщательной.

Но звук пришел издалека, тот самый, рвущегося полотна, прошел высоко над низиной и ушел к пустоши, даже не замедлившись. Удалось.

Первый голос услышал, когда звук смотрителей растворился совсем и я разрешил себе дышать полной грудью.

— Эй, — сказал кто-то глухо, через металл и землю, шагов за тридцать от меня. — Эй, есть кто? Мы живые?

— Живые, — ответил другой голос, дальше. — Тише ты.

— А чего тише. Они улетели. Я слышал.

— А вдруг вернутся.

Я сидел в своей яме по шею и слушал. Голоса шли по низине от столба к столбу, перекликались, и в них было слишком много слов. Все делились впечатлениями от иного мира, энергии в столбе, теста в разрыве и прочего.

— Командир? — послышался знакомый голос.

— Слава, — сказал я вполголоса, не поднимая головы. — Ты?

— Я, командир. — Слава был где-то справа, ближе всех ко мне. — Я тут думаю, у меня перед носом кусок земли, черный, и в нем что-то шевелится. Это нормально?

— Что шевелится?

— Не знаю. Червяк. Типа того. Оно ползет.

— Это корень. Не трогай.

— Я и не могу трогать, у меня руки в железе.

Кто-то глухо засмеялся, в шлем. Потом еще кто-то.

Так, началось.

Первые дни были полны голосов. Я лежал в столбе, Дух шел в меня, и Столп пил, но я почти не следил за этим, потому что слушал.

Говорили все. Артем громче всех. Он вещал, не умолкая, о том, что видит перед носом, а видел он, по его словам, гнилой лист и на нем пятно, похожее на карту Вязьмы. Кто-то из северных считал вдохи и объявлял сотни. Кто-то рассказывал, как дома пекут пироги — подробно, с тестом и начинкой. Его просили заткнуться, но он не затыкался.

Я понимал, зачем это. Они лежали в земле по шею, в железе, которое не давало пошевелить пальцем, и смотрели через крошечные дырки в шлеме на кусок черной земли перед носом. В лучшем случае, потому что могли не видеть ничего из-за марева белого тумана.

Слух не помогал что-либо понять, ведь в этом мире стояла тишина, ветер и щелчки — больше ничего. Восприятие Духа не работало тоже. Оставалось разговаривать. Они говорили, чтобы не остаться наедине с тем, что с ними творилось.

А творилось явно немалое. Потому что столб работал так же успешно, как и в прошлый раз, когда я в него сел.

Дух шел в меня безо всякого усилия, Столп набирал за час то, что на Смоленске-2 брал за неделю, и мне уже на второй день стало тесно. Не больно, но будто я вдохнул больше, чем вмещала грудь.

Побочки были, но, по сравнению с остальными, вряд ли их можно назвать серьезными. А на третий день, где-то посреди рассказа о пирогах, я услышал прорыв.

Не увидел, и восприятие ничего не уловило. Услышал. Слева, у края низины, кто-то коротко вскрикнул, потом задышал по-другому, часто, с присвистом, и сказал сорванным голосом, в никуда:

— Третий. У меня Третий. Я… это же Третий Круг, я…

— Кто это? — спросил я.

— Ефим… нет, я не Ефим, Ефим остался, я Тимоха, я…

— Поздравляю, Тимоха.

Низина загудела. Поздравления шли от столба к столбу, и Артем сказал, что теперь Тимоха должен всем пирог, и рассказчик про пироги сказал, что рецепт он даст.

Три дня. Со Второго Круга на Третий за три дня. Я лежал и думал о том, что Сушкин, пожалуй, не преувеличивал, а недоговаривал, и что если так пойдет у всех, то через месяц низина будет полна Пятых Кругов и выше.

Энтузиазм и продолжавшиеся прорывы помогали всем держаться. Но постепенно голосов становилось меньше, а те, кто говорил, делали это тише и короче.

Исток пришел ко мне к концу недели.

Я знал, что он близко. Еще за дни разведки и игры в мальчика, кричащего «Волки!», Столп набрал немало, и вот, наконец, прорыв. Дух шел и шел, и на седьмой день я понял, что смогу открыть пятую Чару.

Основание таза, в самом низу Столпа, в том месте, которым тело садится на землю. Я направил в него Дух.

Энергия пошла вниз по Столпу, через Живот, ниже, к самому дну, и уперлась. Я нажал ровно, без рывка, всем тем, что во мне было. Врата подались. Я нажал еще, еще, еще. Тело внизу будто горело, хотя боли не было, и жар шел в ноги и стопы.