Что мы можем знать, стр. 67

Я улыбнулась Фрэнсису и встала, помедлила секунду-другую, затем подошла через комнату к окну и распахнула его настежь. Выглянув в теплое солнечное утро, я сразу увидела в мерцающей тени апельсинового дерева, уже усыпанного плодами, наш зеленый столик, а на нем — кофейник, нарезанный толстыми ломтями хлеб, ранний инжир, йогурт и мед в глиняных мисочках. Цикады уже начинали свой гипнотический стрекот, и официант шел по саду с большой салфеткой, чтобы прикрыть от птиц наш отсроченный завтрак. Я снова повернулась лицом к комнате. Фрэнсис наблюдал за мной с интересом.

Подводя итог разговору, я сказала:

— Что ж, в таком случае нам имеет смысл пожениться.

В сентябре 2007 года у Фрэнсиса вышла двенадцатая книга — «Пиршество». «Тернбуллс» устроил для него прием в Собрании Уоллеса [57] в Марилебоне. Гарри как редактор произнес эффектную речь. После четырехмесячного рецидива нашей связи в мрачные дни траура мы снова стали прекрасно ладить. По меркам поэтических презентаций мероприятие было необычайно пышным: восемьдесят гостей, шампанское, джазовый квинтет, ужин с рассадкой по местам, предоставленный «Ривер кафе» [58]. В «Пиршество» вошел цикл любовных стихотворений, которые Фрэнсис написал после нашей ислингтонской идиллии. Одно из них, щедро сдобренное юмором, лирикой и эротикой, проникло в кинофильм — романтическую комедию, хит осеннего сезона. Фрэнсис прекрасно прочел его за кадром в качестве сопровождения любовной сцены в поезде и попал публике в нерв. Десятки тысяч тех, кто никогда не покупал поэтические сборники, особенно в твердой обложке, прихватили по экземпляру в фойе кинотеатров по всей стране, благодаря чему книга очутилась в списке бестселлеров наряду с детективами и шпионскими триллерами. Фрэнсиса раздирали противоречивые чувства: ему льстила новая форма славы, но в то же время у него вызывали презрение новые читатели, поскольку он понимал, что раньше они никогда о нем не слышали и вскоре его забудут. Однако серьезная пресса наградила его лучшими откликами за всю жизнь. Оглядываясь назад, я могу назвать «Пиршество» пиком его карьеры.

Мои чувства тоже были неоднозначны. В нашумевшем стихотворении, так же как и в других из того же цикла, говорилось обо мне. Я знала их еще по распечаткам, которые Фрэнсис отдавал мне, как только заканчивал очередное. Через полтора года я получила красиво изданное подтверждение своих догадок, поскольку оказалось, что именно мне и посвящен весь цикл. Увидеть свое полное имя, набранное курсивом над первым из девяти стихотворений, было шоком. Мое тело и «неуловимая душа» тоже не остались за кулисами. В новых стихах нашлось место и родинке на моем бедре, и моим «лирического смеха переливам» и тому прежде неведомому мне факту, что я умею «сладко пришепетывать». Когда я спросила, не опечатка ли это и не имелось ли в виду «пришептывать», Фрэнсис снисходительно усмехнулся. Итак, это была я, это были мы с ним в наши самые интимные минуты, которые он рассек и представил на всеобщее обозрение, как препарированную лягушку на школьном уроке биологии. Я не стала затевать скандал и позже порадовалась этому, так как процесс оказался затухающим. В корректуре я увидела себя, в первой книге, попавшей ко мне в руки, была уже я и не я, а когда мой печатный образ растиражировали во многих тысячах экземпляров, я растворилась в шрифте и практически исчезла. То, что осталось, было даже не женщиной, а поэтической условностью, тенью женщины на стене пещеры мужского воображения. Цикл стал хорошо известен любителям современной поэзии, и позже Майкл Беркли весьма удачно положил его на музыку для тенора со струнным оркестром. Мировая премьера состоялась на Альдебургском фестивале. Мы с Фрэнсисом посетили ее, и оба не сдержали слез. Мы никогда не были так близки, как в тот вечер.

Хотя мало кто обращает на это внимание, между памятью и физическим расстоянием существует тесная связь. Когда я оглядываюсь на так называемый «Второй Бессмертный ужин» из далекой северо-западной Шотландии, те сцены и цепь событий, которая к ним привела, сливаются в одно расплывчатое пятно не только из-за временно́й дистанции, но и потому, что меня отделяют от них добрых пятьсот миль. Отсюда, с наших высот, случившееся внизу несколько лет назад кажется менее значительным. Джейн чувствует то же самое. Наша отстраненность позволила нам открыть друг другу почти все. Я рассказала ей о моем романе с ее мужем Гарри, ныне покойным. Она рассказала мне об отвращении, которое питала к моему мужу и своему брату Фрэнсису, ныне покойному. Бродя по диким тропам Раф-Баундс [59], мы почти только об этом и говорили. Обе мы в неплохой форме для своего возраста, пятнадцатимильные прогулки нам еще по силам. Каждая из нас одобрила планы другой. Архив Гарри перевезли в Форт-Уильям, в филиал Университета высокогорья и островов. До сих пор никто не явился посмотреть на его бумаги. Джейн попросила меня о помощи: она задумала постепенно, за несколько посещений, выкрасть его документы и подменить их чистыми листами или любыми старыми страницами, на которых что-нибудь написано или напечатано. Мне стыдно этим заниматься, но я обещала помочь, и мне понятно ее желание сохранить семейные тайны. Гарри много лет пренебрегал своими детьми и дурачил жену — не без моего участия. Сейчас его архив содержат по самым высоким стандартам. У нас есть читательские билеты, и за два года мы сообща наведались туда восемь раз. Мы ездим в Форт-Уильям за покупками и заодно обворовываем библиотеку. За долгое время мы отточили свои навыки. Бумаги Гарри, не представляющие интереса, кладутся в коробках на самый верх. Под них подсовывается принесенная нами макулатура. Важные бумаги удаляются и выносятся. Мы посещаем архив по отдельности с промежутками в два-три месяца. Хранительница встречает нас дружелюбно и не подозревает, что мы связаны. Иногда я вижу в кухонное окно Джейн, задумчиво созерцающую в саду пламя костра — погребального костра, который она развела. В такие минуты ей нужно побыть одной.

Я сказала ей, что примерно через месяц закончу эту рукопись. Она завершится эпизодом, имевшим место в маслодельне при Амбаре шесть лет назад, поздним октябрьским вечером 2014 года: я со стаканом воды в руке греюсь у растопленной печки. Джейн нравится, что я пишу мемуары. Я читала ей те отрывки, которые не слишком откровенно касаются Гарри или подробностей смерти Перси. Дважды она спрашивала меня, не роман ли это. Оба раза я пожимала плечами.

Сообщила я ей и о принятом мною решении — эксцентричном, чтобы не сказать нелепом. К моему облегчению, она его одобрила. «Мы с тобой имеем право чудить, — заявила она. — Боюсь, мы уже достигли этого возраста!» Это началось два года назад, когда я снова размышляла, как мне поступить с прахом Перси. Развеять его в Хедингтоне было бы неправильно, в северном Оксфорде тоже. Я склонялась к тому, чтобы выбрать место на одном из наших пеших маршрутов — возможно, на берегу реки Ивенлоуд, где мы часто видели зимородков. Потом я подумала о самом Амбаре — в саду, рядом с маслодельней. Перси пришел бы в восхищение от этой укромной долины с речкой. Так почему бы ему не упокоиться там? Он это заслужил. Фрэнсис был бы против, что добавляло моему выбору привлекательности. Отсюда у меня родилась другая мысль, уже совсем шальная: а не отправить ли копию скрипки Гварнери в будущее, приложив к ней краткие сведения о ее создателе, мечтавшем, чтобы этот инструмент когда-нибудь достался истинному ценителю, скрипачу-виртуозу?

Когда я изложила свои смутные фантазии в телефонном разговоре с Питером, он немедленно заинтересовался, поскольку обожал своего дядю. Мы принялись обсуждать «письма в будущее» — тему, популярную в ту пору среди учителей и учеников начальных школ. Физик по профессии, Питер тут же рассказал мне о спутниках «Вояджер», один из которых через много лет вышел за пределы Солнечной системы, неся на себе золотую пластинку с записями музыки и голосов, собранных по всей планете. Моя идея со скрипкой страшно увлекла Питера. Я сказала, что в нем проснулся азартный одиннадцатилетний подросток. Это его позабавило, но не охладило, и не успела я глазом моргнуть, как он уже связался с Бодлианкой по поводу методов консервации. Как раз тогда я задумалась о дальнейшей судьбе этих мемуаров. Рискованно оставлять их «Тернбуллс» или любому другому издателю вместе с тридцатилетним запретом на огласку. Когда я исчезну и придут новые редакторы, любопытство победит обещания, данные забытой всеми пожилой леди. То же самое может произойти и в Бодлианке, когда там сменится нынешнее руководство. Уж очень большой интерес вызывает фигура Фрэнсиса Бланди — во всяком случае, у литературоведов. Я могла бы отдать рукопись какой-нибудь юридической фирме, но слишком хорошо помню историю с завещанием Томаса Харди. Он хотел быть похороненным в сельской глуши, в могиле его дорогой Эммы. Но когда он умер, ему рассекли грудь, чтобы отправить сердце к ней в Стинсфорд, а прах отвезли в Вестминстерское аббатство. Наверное, с возрастом у меня стал портиться характер — мне ведь почти шестьдесят, — но я не доверяю никому.