Что мы можем знать, стр. 57

Официант принес кофе. Бланди предложил мне перебраться с чашкой на диван, пока он рассчитывается. За моей спиной зазвенела сгружаемая на тележку посуда. Я чувствовала приятное опустошение. Нас снова оставили одних. Бланди присел рядом со мной, и я предположила, что теперь, после разговора по душам, начнется наша совместная ночь. Мне было скорее все равно, чем невтерпеж. Я уже слышала его шутливое: «Итак...». И действительно, Бланди потянулся к моей руке.

— Портье вызывает тебе такси. — Наверное, он увидел в моем лице намек на удивление, поскольку добавил: — Еще встретимся и поговорим. Обязательно.

Я кивнула.

— Мне тоже хотелось бы.

Сидя бок о бок, мы чинно обменялись почтовыми и электронными адресами и телефонными номерами. Позвонил портье с сообщением, что такси ждет. Бланди проводил меня до лестницы. Мы не поцеловались. Он снова взял меня за руку, чуть пожал, я ответила тем же — и все.

Когда я переступила порог своего дома и сняла туфли, было четверть третьего. Неся сумку с сухой зубной щеткой и чистым бельем, я поднялась по крутой лесенке наверх. По дороге я аккуратно переступила через три скрипучие ступеньки: если бы Перси проснулся, ему бы что-нибудь понадобилось, и это добавило бы в мой вечер ложку дегтя. Но сон ко мне не шел. Я улыбалась в темноте, представляя себе, как бедная уборщица — по всей видимости, с накрашенным ртом — изумленно смотрит на парнишку, который свернулся калачиком на ковре и визжит что есть мочи.

Я изменила мужу — опять, и на сей раз более серьезно. Если бы мы с Бланди всю ночь кувыркались в постели, это не стало бы с моей стороны бо́льшим предательством. Я открыла чужому человеку самое сокровенное, корень моего стыда, секрет, который мой муж не сумел удержать. Теперь Бланди стал мне так же близок, как моя сестра. Еще вчера я не помнила, что можно смеяться, слушать и говорить так, как это получалось у меня сегодня. Была и другая мысль, сложней остальных. Она касалась просчета, который заслуживал серьезного беспокойства. Решив наказать Гарри Киченера, я обнаружила в недрах своей натуры малоприятную тягу к мщению. Это огорчило меня, но, что было еще важнее, я позволила себя обольстить. И я ничего не могла поделать. Меня соблазнили беседой, как Дездемону, когда она «внимала жадно» речам Отелло. По сравнению с Киченером Бланди принадлежал к другому классу, к разновидности людей с более тонким и изощренным внутренним устройством. Как я уже однажды отмечала, ум — самое эротичное, что в нас есть. Мне нужен был ум Бланди точно так же, как порой был нужен секс. Я уже соскучилась по свободному течению нашей беседы, по ее эмоциональной непосредственности и простоте. Я нуждалась во внимании Бланди, в его проницательности. Мне необходимо было снова его увидеть. Даже в наше время приличия требовали, чтобы я ждала вестей от него, а не искала его сама. А он мог и не появиться. Знаменитости вечно куда-то спешат. При этой мысли сердце мое сжалось в тревоге, и я не спала еще два часа.

Возмущенное письмо от Гарри Киченера пришло позже, чем я ожидала, — почти через две недели после вечера в Шелдонском театре. К тому времени случилось уже много разных событий, и оно принесло мне мало удовлетворения. Гарри писал о моей «мелочной мстительности, которая удивила и разочаровала меня», и напоминал, что мы с ним совершеннолетние, завершившие нашу связь по обоюдному согласию. «Мы ответственны за это в равной мере». Наблюдая за моими «глупыми маневрами» в тот вечер, он якобы пожалел, что вообще со мной знаком. Гарри изъяснялся чересчур высокопарно, и это испортило весь эффект. Без лоска своей обычной небрежной иронии он превратился в занудного нытика. У него не хватило мужества признать, что он уязвлен. Эта единственная страничка с напечатанным текстом смахивала на памятку из подросткового прошлого — на такой листок могла бы наткнуться взрослая женщина, некогда бойкая девчонка, разбирая на чердаке коробку с пылкими письмами забытых поклонников. Я вложила его обратно в конверт и сунула в книгу, которую читала.

Вернее, пыталась читать. Тридцать страниц в неделю. После моего визита в отель «Рэндолф» положение дел у меня дома еще более осложнилось. Словно что-то подозревая, Перси перестал ложиться рано и теперь редко засыпал до полуночи. Из-за этого мне не удавалось выкроить из целого дня ни кусочка для себя самой, если только по телевизору под вечер не показывали что-нибудь такое, от чего он не расстраивался и не возбуждался. Через три дня пришло теплое письмо от Фрэнсиса Бланди. Он хотел знать, где и когда мы встретимся. Мне стоило огромного труда снова уломать Рейчел. Она только что побывала в больнице. В ответ на мои уговоры она героически согласилась приехать еще на один вечер, но могла добраться до Хедингтона не раньше восьми.

Тот же отель и маленький номер, за который Фрэнсис теперь заплатил сам. На сей раз беседа была воркованием, предваряющим секс. Наутро, уже дома, я заподозрила, что влюбилась. Я все рассказала Рейчел по телефону. Услышав от меня, что я уже «совсем очумела» от ухода за Перси, она посоветовала на несколько дней отдать его в дом престарелых. Мне претила сама мысль об этом, но я все-таки решила опять наведаться в местное заведение, куда принимали не только немощных стариков, но и больных с деменцией. Перси пришлось взять с собой. Я сказала ему, что мы едем смотреть гостиницу. Он поверил, но в автобус сел с неохотой. Дом был разделен на два «крыла», и сначала приветливая сестра-филиппинка повела нас в отделение деменции. С Перси она обращалась ласково, но он не желал оттаивать.

Она хорошо знала своих подопечных. На огромном телевизоре в общем зале показывали документальный фильм про северных оленей. Перед ним, на обшарпанных стульях с высокими спинками, сидело с десяток обитателей. Кое-кто дремал. Мы заглянули в пустую комнату, которая могла бы достаться Перси. Восемь унылых футов на десять. Окошечко с видом на стену и припаркованный автомобиль. В главной части, для пожилых в относительно здравом рассудке, нас сопровождала молодая полька, тоже приветливая и энергичная. Такой же большой телевизор с оленями и около тридцати зрителей. На пробковой доске висело расписание на неделю: бинго (два раза), хоровое пение, фокусник. Два жильца, с которыми я поговорила, оба мужчины, по всей видимости, приняли меня за какое-то официальное лицо и держались с почтительной настороженностью. Украдкой я прозондировала глубины своего интеллектуального снобизма. Старики туповаты, робки и культурно недоразвиты, терпеливы к снисходительности и трепещут перед властью. Все это тянет страну вниз. Многие из здешних обитателей участвовали в последней войне и сталкивались с опасностью, смертью и героизмом в таких дозах, какие и не снились моему поколению. Кому-то, возможно, выпало тяжелое детство в период Великой Депрессии. Где же их чувство собственного достоинства? Я не спросила, есть ли здесь хотя бы маленькая библиотечка помимо одной сосновой полки с порыжевшими детективами. Было ясно, что́ мне ответят. Я предпочла бы скорее увидеть Перси мертвым, чем оставить его здесь. Я не могла обречь его на эту убогую комнатку, бинго и хоровое пение даже на три дня. Даже ради любви поэта.

По дороге домой я задумалась о добродушных женщинах, которые работают за гроши в этом жалком приюте с нищенским бюджетом. Мой эгоизм никогда не позволил бы мне пойти на такие жертвы. Я пыталась вспомнить, когда в последний раз помогала кому-нибудь бескорыстно. Вот оно, мое истинное лицо. Наоборот, я только просила помощи — например, позвонила своей младшей сестре и принялась мольбами, посулами и угрозами добиваться, чтобы она приехала ко мне на три-четыре дня во время коротких каникул посреди семестра. Она отказалась наотрез, потом в игру вступила совесть, и она обещала подумать. Я подозревала, что ее заинтриговал мой роман со знаменитостью и ей хочется, чтобы он расцвел в полную силу. По сравнению с ее жизнью, состоящей из материнских забот, эпизодических болезней, брошенной карьеры и мужниных нотаций, даже мой стиснутый мирок, наверное, выглядел экзотическим. Пока она размышляла, Фрэнсис сообщил мне в письме, что слышал об одном многообещающем заведении, которое недавно открылось. Так что мы с Перси сели в автобус и поехали на восточную окраину Оксфорда. Мы обнаружили там викторианскую начальную школу, давно покинутую, с разбитыми окнами и черными следами пожара на кирпичной кладке. Весь двор был замусорен. Выцветший плакат провозглашал, что после реновации здесь появится «новое медицинское учреждение на благо общества», и откроется оно в июне 2000-го, почти два года тому назад. В автобусе на обратном пути Перси сказал плачущим голосом: «Все гостиницы противные. Я хочу домой».