Что мы можем знать, стр. 51

— Но, Вивиен...

— ...всю свою историю. И я решила, Перси. Будет чудесно, если мы...

— Я не понимаю, о чем ты говоришь.

Мы уставились друг на друга. Он сел напротив меня и положил нож на стол. Я ощупывала взглядом его лицо в поисках намека на неуместную шутку. Но там было только недоумение.

Наконец я сказала:

— Ты не помнишь нашего разговора?

— Нет.

— В саду.

— Нет.

— Перси. Сегодня утром!

Он по-прежнему качал головой, и во мне зашевелился страх.

— Что ты делал сегодня утром?

— Я пошел... пошел... — он стал озираться, ища в комнате ответ.

— Стриг лужайку, ходил в магазин? Читал газету?

Он взял лицо в ладони.

— Я думаю. Погоди, не спрашивай.

Но он не мог ничего придумать. Я выждала минуту-другую, затем похлопала его по руке и пошла к телефону. У меня был в университете коллега — не врач, а нейробиолог, который давно собирал клинические данные по психиатрии. Я надеялась застать его дома. Трубку взяла жена, окликнула его. Он идет играть в теннис, ответил мой приятель, но пара минут у него есть. Чувствуя на себе пристальный взгляд Перси, я описала случившееся.

Его ответ прозвучал успокаивающе. Похоже на ТГА, транзиторную глобальную амнезию. Длится до нескольких часов, в течение которых человек не способен фиксировать в памяти новые события. Не такая уж редкость. Жутковато наблюдать, расстраивает близких, потом проходит. Без последствий, никакого лечения не требуется.

— Но МРТ пускай сделает. В понедельник позвоню другу в Рэдклиффе [43], а пока не волнуйся! Все обойдется.

Когда я вернулась к Перси и начала пересказывать ему то, что узнала от приятеля, он перебил меня прежним веселым тоном.

— Я вот думаю себе сэндвич сделать. Сыр, помидор, салат и огурчик. Хочешь?

— Ладно.

— Сейчас организуем.

Но через пару секунд он побрел в другой конец комнаты и замер, глядя сквозь французское окно в сад. Потом очнулся и снова сказал мне все тем же пугающе веселым тоном, что собирается приготовить сэндвич, перечислил ингредиенты и спросил, хочу ли я тоже.

Когда я согласилась, он воскликнул: «Сейчас организуем!»

В тот день он так и не приготовил сэндвичей. Их приготовила я. Когда я протянула Перси его сэндвич, он взял тарелку, удивленно хмыкнув. Мы поели молча. Потом он отправился к себе в сарай и позже, когда он снова вернулся домой, заклятье забвения спало. Придя в мастерскую, он нашел на верстаке инструмент, над которым работал. Все, что он собирался сделать, было сделано по его высоким стандартам, но у него не осталось никаких воспоминаний о том, как это происходило. И ни о чем другом. «В моей жизни появилась дыра», — с удивлением повторял он.

Через два месяца мы пришли к врачу узнать результаты томографии. Невролог поднес карандаш к экрану, где сливались серые и черные пятна. Они ничего нам не говорили, но общий смысл мы поняли. Мой университетский друг оказался прав: на снимке не было ни повреждений, которые могли бы вызвать амнезию, ни ее видимых последствий. Мы уже хотели поблагодарить доктора и уйти, но он задержал нас, подняв руку. Потом открыл другой снимок, почти не отличающийся от первого. Снова постучал по экрану карандашом. Вот тут легкое расширение желудочков, сказал он нам, и, возможно, некоторая степень атрофии в одной области гиппокампа. Сейчас нет причин для беспокойства, но через полгода лучше сделать повторную томографию, а перед этим пройти парочку когнитивных тестов. Нам с Перси не терпелось вырваться из этого тесного кабинета с его угнетающей атмосферой нездорового интереса к психическим нарушениям. Корешки книг, теснившихся на полках вокруг нас, провозглашали, что мозг может выйти из строя десятью тысячами разных способов. Мы встали, сказали спасибо и пообещали записаться на будущее обследование в регистратуре.

Мой всплеск радужного оптимизма так и не повторился, и вопрос о ребенке отпал сам собой. Собственно, мы до него больше даже не добирались. У меня не хватило духу снова рассказать Перси о Диане. Зловещий эпизод умственного расстройства затмил сияющую перспективу завести ребенка. Я боялась признаться себе, что это событие подкосило мою веру в силы Перси, в его надежность и основательность. Он был моей скалой, и теперь в ней появилась трещина. Ребенок повысил бы мою уязвимость, а разве стоило идти на это, если в скором будущем уязвимым мог стать сам Перси? В медицине считается, что транзиторная глобальная амнезия не имеет последствий. Я не могла в это поверить, особенно теперь, после того как врач велел Перси пройти повторное обследование. В один из вторников я объяснила это Гарри. Он терпеливо все выслушал и сказал, что меня справедливо беспокоит психическое здоровье Перси.

По какой-то причине Перси пропустил назначенную ему томографию и когнитивные тесты, и ему пришлось ждать еще три месяца. Когда мы наконец получили диагноз, он не стал для нас неожиданностью. Когнитивный тест с выбором ответов из нескольких вариантов подтвердил его. Наш невролог упорно твердил, что тот первый эпизод с потерей памяти был случайным и никак не связан с Альцгеймером. Я ему не верила. Но это больше не имело значения. Долгий спуск уже начался. Перси все чаще что-нибудь забывал, потом стал вдобавок раздражаться, а потом еще и сердиться. Все это было плохо, шло медленно, и моя собственная защитная амнезия облегчала мне переход между стадиями.

В течение года после второго обследования Перси полностью сознавал, что с ним творится, и понимал, что выхода нет. Или что есть только один выход, и он может либо воспользоваться им сейчас, либо позволить болезни сделать это за него потом. Как и любой другой на его месте, он очень переживал. Говорил мне, что наша совместная жизнь кончена, что у нас отняли будущее. Я напоминала ему о чудесной пешей экскурсии, запланированной на завтра, и о скорой встрече с друзьями, просто-напросто о нашей любви и о том, что мы остаемся близки и будем жить настоящим. Но он был прав.

Будущее выглядело пугающе. Несколько раз мы лицемерно обсуждали самоубийство — время, способ, необходимость уберечь меня от обвинений в убийстве. Я говорю «лицемерно», потому что я знала, что никогда не стану ему помогать и он никогда на это не пойдет. Врачи предупредили меня, что в какой-то момент он незаметно для себя пересечет невидимую границу и потеряет, как они выражались, способность объективно оценивать свое состояние. О самоубийстве будет забыто.

Мы по-прежнему виделись с друзьями — Перси всегда радовался их компании — и благополучно совершали дальние походы по Оксфордширу, Уилтширу, Сомерсету и Глостерширу. Мы ночевали в старых гостиницах и осматривали древние церкви, а в теплую погоду купались в реках. Он часто повторял, как сильно меня любит. Я читала ему короткие стихи. Чем короче, тем лучше, говорил он. Эмили Дикинсон подходила идеально. Дома мы готовили вместе по замысловатым рецептам. Красное вино стало казаться ему невкусным, и он пристрастился к белому. Он переслушивал старые записи «Битлз». Визиты юного Питера доставляли ему большое удовольствие. Дядя с племянником тесно сблизились и вели нелепые доверительные разговоры.

А под всем этим внешним благополучием ползло неуклонное ухудшение. Работа со скрипками постепенно сошла на нет, и о ней больше не упоминали. Теряясь, Перси становился раздражительным. Когда я уходила, неважно куда, его это возмущало. Как бы часто и внятно я ни объясняла, куда и зачем иду и когда вернусь, после каждой моей отлучки он встречал меня рассерженный и обвинял в том, что я ушла без предупреждения, обманула его. Это причиняло мне боль, потому что в те вечера, когда я пропускала свои уроки итальянского, он бывал прав. Радости, которые скрашивали нашу жизнь вначале, теперь стали недоступны. Наблюдать, как тот, кого ты любишь, неумолимо распадается, одну за другой теряя все составляющие своей личности, — в этом должно было бы ощущаться нечто темное и трагическое, даже величественное. Но рутинность процесса лишала его всякого драматизма. Сознание Перси закрывалось, как дверь. Он стал примитивным, однообразным, надоедливым, неприятным. По обычным меркам он был предельно несправедлив, иногда агрессивен, потом слаб, потом капризен. Но эти мерки он давно уже сломал. Я жила по сбивчивым часам его настроений. Пришло время, когда он забыл, что любит меня, и это было хуже всего. Я превратилась в существо, которое ухаживало за ним, приносило ему нужные вещи, старалось объяснить, подбодрить, ублажить. Иногда он не мог вспомнить мое имя. После некоторых усилий оно приходило, но он больше не помнил, что́ мы когда-то друг для друга значили. Я пыталась сохранить в нем хотя бы призрак этих воспоминаний, но у меня не было никаких шансов. Я стала искать сносный государственный интернат для таких, как он, и тут вспомнила, как сильно любила его и как отказывалась даже думать о том, чтобы отдать его в подобное заведение. Тогда я решила взять в колледже долгий отпуск, чтобы обеспечить ему полноценный уход.