Что мы можем знать, стр. 49

Потом я стала бесцельно бродить по залу. Мной понемногу овладевало уныние. Я хотела прочесть почти каждую книгу, название которой попадалось мне на глаза, и знала, что никогда не прочту. При виде такого количества плодов чужих усилий — исследований, размышлений, сомнений, труда, редактирования, споров и вслед за этим надежд — по моим членам разливалась ноющая усталость. Запоздалый джетлаг, не иначе. Согласно моим ненадежным биологическим часам я бодрствовала с трех пополуночи. В голове моей вертелась глупая присказка: перебрать с книгами все равно что перебрать с шоколадом. Раньше мне нравилось, как здесь пахнет, а теперь стало тяжело, душно. Я буквально засыпала на ходу. Мне хотелось уйти, но не хватало решимости. Все эти деятельные, честолюбивые авторы словно объединились в стремлении обучить, испугать или развлечь меня. Я боролась с желанием улечься на пол. Голые, скрипучие дубовые доски меня не смущали. А посетители пусть через меня переступают. Но я сохранила вертикальное положение и добралась до стола, явно бывшего кухонного, с новыми историческими книгами в твердом переплете. В наказание себе стала их рассматривать. Иллюстрированные истории шелка, Битвы в Хюртгенском лесу 1944 года, флейты с клапанами, тринадцати китайских династий, детской мебели, психических расстройств. Прошлое было таким же чудовищно разбухшим и утомительным, как и литература о нем. Я была слишком слаба, чтобы противостоять ему и ей. Слишком много всего.

Возможно, этот странный поворот говорил о преждевременном начале старения. Мне было всего тридцать восемь. А может, я обиделась, не найдя здесь своего Джона Клэра, моего собственного робкого писка с целью привлечь внимание? Или все же джетлаг? Заметив указатель, я спустилась в кафетерий и оказалась там за одним столиком с молодым человеком, на вид типичным ученым-затворником: бледное продолговатое лицо, бородка, очки без оправы, ветхая спортивная куртка. Но он преподавал физкультуру в школе поблизости, и мы провели приятные четверть часа, рассказывая друг другу о себе. Встреча с этим вежливым прямодушным американцем взбодрила меня, и я поднялась обратно наверх, чтобы возобновить поиски подарка.

Мне пришлось долго копаться в музыкальном отделе, прежде чем я нашла на нижней полке идеальный раритет для мужа — биографию Гварнери дель Джезу, одного из лучших скрипичных мастеров, или «лютиеров», не только восемнадцатого века, но и всех времен. Это научное издание было предназначено для узкого круга специалистов и стоило семьдесят долларов. Достаточно, чтобы заглушить чувство вины.

Впрочем, не полностью. Я добралась домой ранним вечером после дневного перелета, и Перси встретил меня на пороге с бутылкой шампанского в руках. На нем был поварской фартук: с полудня он готовил праздничное угощение. Сначала жаркий прилив стыда, когда мы посмотрели друг другу в глаза, потом — взаимные слезы радости, когда мы обнялись и поцеловались у свежепокрашенной входной двери.

Теперь по вторникам я посещала вечерние курсы итальянского. Я уже немного говорила на нем, так что отсутствие прогресса легко было скрыть. Джейн Киченер вряд ли знала, что Гарри снимает однокомнатную квартирку в дальнем конце Банбери-роуд, в пределах слышимости от кольцевой. Когда я спросила его, с каких пор, он рассмеялся. Больше я не спрашивала. По его настоянию я через силу сходила на два первых урока, а затем появлялась там примерно раз в месяц. От культурного центра в Саммертауне до квартирки Гарри дальше на север было пятнадцать минут пешком. После урока некоторые из моих сокурсников шли ужинать в китайский ресторанчик поблизости. При этом «нашим» полагалось говорить только по-итальянски. Однажды я к ним присоединилась. Эти ужины и занятия, которые я пропускала, были достаточным прикрытием. Случалось, что Перси ездил на какую-нибудь конференцию или отвозил новую скрипку в Ньюкасл или Эдинбург, и тогда мы с Гарри проводили вместе целую ночь. Я предлагала Перси снова собрать его группу, потому что иногда они играли в пабах за городом. Нельзя, чтобы наш брак мешал ему заниматься любимым делом, самоотверженно настаивала я. Примерно в это же время я убедила Гарри потратиться на мобильный телефон. Он называл его «верным помощником неверных супругов». Эти вечера я любила не только за секс, предосторожности, наше тайное гнездышко и ужины, которые мы с Гарри готовили вместе. В список входили еще и книги.

Я чувствовала, хотя никогда не сказала бы вслух, что брак с человеком, который не любит читать и предпочтет скорее чинить сломанный кран, чем беседовать о литературе, был жертвой с моей стороны. Иногда я читала Перси короткие стихотворения, и ему это нравилось, но по негласному уговору мы с ним могли обсуждать все на свете, кроме книг и склеивания скрипок. Однако мир без склеенных скрипок шире, чем мир без книг. Осознание того, что я в нашем браке потеряла больше духовной свободы, чем он, стало бы для великодушного Перси ударом, но так оно и было. В совокупной земной библиотеке затрагивается или исследуется значительная часть всех возможных миров, реальных и воображаемых. Скрипки же, законченные или нет, имеют отношение в основном к самим себе. Казалось, это ясно без слов. Мы с удовольствием перечисляли то, что оба получили, но никогда не обсуждали, чего я лишилась. Я обрела в Перси сердечного друга и партнера по развлечениям, но мне требовался еще и партнер по размышлениям. Колледж в этом смысле не помогал. В университетской столовой традиционно велись только светские разговоры. Американский критик Эдмунд Уилсон признается в своем дневнике, что был сильно разочарован университетскими трапезами, участники которых вежливо избегали серьезных дискуссий. Он посещал Англию в 1950-х, и после Кембриджа с Оксфордом для него стало интеллектуальным отдыхом пребывание в Лондоне с писателями Карлом и Джейн Миллер.

Как и Уилсон, я хотела интеллектуально отдыхать и считала, что мне положено иметь для этого кого-то вроде Гарри. Мне были нужны наши сумбурные, порой до смешного, посткоитальные коктейли из литературных споров, шуток и сплетен. Своим умом он заражал и меня. Изредка оказывалось, что я знаю новое для него стихотворение, книгу или автора, и это было особенно приятно. Поздно вечером, медленно идя по Банбери-роуд на юг, к остановке хедингтонского автобуса, я буквально вибрировала от ощущения полноты жизни. Тогда легко было объяснить себе, что, восстанавливая свою цельность, я приношу пользу нашему браку. Теперь я могла почитать и обожать мужа еще более беззаветно. Обрушивая на Перси потоки лжи, я умудрялась убедить себя в собственной праведности. Умно, ничего не скажешь.

Но не так умно, как вели себя мстительные боги, которые полировали мои оковы и ждали случая защелкнуть их у меня на лодыжках. Первые симптомы горьких жизненных перемен иногда бывают видны только задним числом. Тогда мы можем сказать: ах, если б я знал! Но для меня это ничего не изменило бы. Все началось — не по данным врачей, а по моим собственным, — за завтраком в одно субботнее утро в июне 1999 года. Мы пили кофе в садике за домом. Перси поднял тему, которую мы уже несколько раз обсуждали. Он подошел к ней тактично, сказав, что ни на чем не настаивает, просто хотел бы внести ясность. Будем ли мы заводить ребенка? Он был бы счастлив стать отцом, но решение за мной. Раньше я говорила, что под сорок рожать уже поздновато. Меня волновала моя карьера и книги, которые я хотела написать. Кроме того, наш ребенок, безжалостный, как все дети, положил бы конец моим еженедельным свиданиям, но этот аргумент я оставляла в стороне.

В то солнечное утро у меня были совсем другие мысли. Я решила, что пора открыть мужу постыдную тайну, которую знала только моя сестра Рейчел да еще несколько человек, которые уже много лет не подавали о себе никаких вестей. В разное время я вела дневник, но до сих пор у меня никогда не хватало духу записать эту историю. Брошенный на станции мальчик тоже был под запретом. Меня преследовали кошмары, в которых кто-то кого-то бросал. Я не могла признаться дневнику, но сказать Перси могла. Я вижу его сейчас: руки сложены на столике, в глазах уже читается прощение. Что бы ему ни предстояло услышать, он примет это, поймет и не перестанет меня любить.