Что мы можем знать, стр. 42

Начинало смеркаться, и мы испачкались, замерзли, устали и были расстроены своей бестолковостью. Бросив инструменты на месте, мы пошли в палатку. Когда я отвязывал полог перепачканными глиной руками, у меня вдруг мелькнула неожиданная мысль, а за ней, несмотря на усталость, вспыхнуло любопытство. Я сказал Роуз, что спущусь по холму кое-что проверить. Она уже залезала внутрь.

— Давай. Но мне надо лечь.

Я двинулся по лесу, под уклон. Я искал какие-нибудь признаки усадебной ограды, некогда живой изгороди из боярышника. Конечно, от нее не осталось и следа — никакой деревянной калитки, выхода на тропу, бегущую через пастбище. Я спускался дальше. Теперь дубы попадались чаще, чем березы. Когда рельеф стал выравниваться, я услышал ее раньше, чем увидел между деревьями. Я подошел ближе и замер в изумлении. Она была шире, чем помнилось мне по фотографиям. Но все та же речка, извилистая нить между прошлым и настоящим. Я проломился сквозь подлесок к берегу и присел на корточки, чтобы вымыть руки и сполоснуть лицо.

Понять, почему я так обрадовался при этом открытии, мог бы только человек, разделяющий мою одержимость. Никакого особенного повода удивляться и ликовать не было. Сотня лет в жизни реки — ничто. Порой они меняют русло, но существуют подолгу. Изначальному бассейну Темзы почти шестьдесят миллионов лет. Всего двадцать тысяч лет назад она была притоком Рейна. Если бы ее не затопило море, ей ничто не помешало бы течь как раньше еще десяток миллионов лет. Но для меня, сидящего на берегу, эти факты ничего не значили. С деревянного мостика поблизости, от которого теперь ничего не осталось, Вивиен отправлялась на свои прогулки. Ребенком я не раз представлял себе, что прошлое существует не только в головах у людей, но и где-то еще. Все эти печали и радости, эти шутки, битвы, праздники и люди не могли просто исчезнуть. Конечно же, прошлое до сих пор можно отыскать в каком-то скрытом измерении рядом с тем местом, где оно родилось! Стены любой комнаты меняются под влиянием того, что в них происходит, — так мне казалось. Я знал, что́ ответили бы на это разумные взрослые: настоящее исчезает в разверстом зеве ненасытного прошлого навсегда. Вивиен существовала только в сознании тех, кто о ней думал. Но моя исследовательская работа оживила детские грезы. Другая вода текла здесь среди зарослей других растений, в ней обитали другие животные, а над ней струился другой воздух. Но это была та же самая речка, и когда-то Вивиен стояла здесь, глядя на нее так же, как теперь я. То, что наше присутствие здесь, разделенное преградой времени, представляет собой отдельную реальность, лежало в сердце моей одержимости и, наверное, одержимости всех преданных своему делу историков, биографов и археологов. Современник Вивиен, юный Ричард Холмс, путешествовал в Севеннах по следам Стивенсона. Для Холмса этот обожаемый им писатель был коллегой и другом, живым человеком, которого стоило ждать на мосту — не на том мосту — в вечерних сумерках. Для моего соседа Сирила Бейкера, с которым мы пользовались одной ванной, оставался бесспорной реальностью многолюдный двор Иннокентия III. Наше стремление удержать прошлое при себе воплотилось в миллионах исторических фильмов, романов и серьезных трудов. Доброе или жестокое, прошлое не давало нам покоя, и его призраки, в отличие от большинства призраков, были реальны.

Я вернулся в палатку сказать Роуз о своей находке. Она лежала на спальном мешке. Мое сообщение взволновало ее, и она захотела посмотреть на речку сама. Натягивая ботинки, она вспомнила дневниковую запись Вивиен о том, как их речка затопила соседний луг, а потом, чуть позже, как эта вода окрасилась в ядовитый молочно-зеленый цвет. Когда мы спускались по холму, я в свою очередь напомнил Роуз, как супруги Бланди увидели на реке зимородка и как Вивиен рассердилась на Фрэнсиса за его равнодушие к этой красивой птице.

— Когда ты заполучишь свою поэму, сразу простишь ему все грехи, — заметила Роуз.

Она тоже умылась в реке и вдобавок напилась из нее. Я бы никогда на это не решился. А вдруг выше по течению лежит в воде мертвое животное? Да и уровень радиоактивности никто не проверял. Мы двинулись обратно к палатке. На душе у нас полегчало. Только теперь мы смекнули, что Вивиен не стала бы заваливать «Корону» каменной плитой: ведь она хотела, чтобы ее отыскали. Завтра будем действовать по плану и выкопаем следующую яму чуть подальше. Мы ни о чем не спорили и, дружно повеселевшие, шли рука об руку.

После получасовых мучений мне удалось снова разжечь плитку. Мы разогрели банку овощного супа, добавили в него ломтики протеинового пирога и поужинали. Потом залезли в спальные мешки, абсолютно обессилевшие, хотя время едва перевалило за полдевятого. Лежа в кромешной тьме, поболтали немного о коллегах по кафедре и затихли. Я нащупал ее руку. Она взяла мою, легонько пожала, погладила большим пальцем и отняла свою. Я понял это как «нет» или «пока еще нет». Экспедиция стала для нас удобным прикрытием, позволяющим отложить решение личных проблем. Мои мысли уже прояснились. Я хотел восстановить наши отношения. Краткая интрижка Роуз с Кевином Говардом все еще свербела между нами, как гнойник. Я был и озадачен, и сердит. Но мои вопросы прозвучали бы как обвинения и вызвали бы очередную ссору, когда мы и так уже балансировали на краю обрыва. Тем не менее, у меня имелись свои догадки. Вкус молодости, попытка встряхнуть меня, чтобы вывести из забытья, соблазн запретного плода — секс с аспирантами по взаимному согласию больше не означает автоматического увольнения, однако пожилые профессора до сих пор смотрят на такие вещи косо и вполне могли бы придумать другой повод выкинуть Роуз на улицу. Я знал, каким будет наш спор: моя эмоциональная глухота против ее безобразной измены. Каждый считал, что заслуживает извинений. Обычная история. Стоит ли опускаться до такой банальности? Я подготовил мужественную концепцию: только вместе, смело бросая вызов трудностям и преодолевая их, сможем мы не словами, но делом проложить себе наилучшую дорогу в будущее. Типичная уловка, уже слышался мне ее ответ, но разве ее молчание не было такой же уловкой? Пожатие руки и короткая ласка большого пальца в темноте укрепили мои надежды, вместе с тем накладывая запрет на дискуссии. Вот он, наш маршрут, на восемь градусов восточнее юга, целительная сила или медленная отрава молчания. Ничто не усыпляет лучше зациклившейся мысли. Скоро я впал в забытье.

На метр по нашей линии север-юг или на полтора? Солнечным ранним утром, снова на раскопках, мы бросили монету. В мокрой траве сверкнула голова президента нашей республики Мэри Тиндалл — значит, полтора. Вскоре мы наткнулись на знакомую сеть корней. В этот раз мы были готовы к медленному продвижению и знали, как действовать. Углубившись на сорок сантиметров, мы пустили в ход наш щуп. Шестьдесят пять сантиметров он прошел беспрепятственно, затем во что-то уперся. Мы сделали перерыв на ланч — хлеб и остатки протеинового пирога, — а потом вновь принялись пилить и копать. Солнце скрылось за грядой тяжелых облаков. Это вместе с угрозой скорого наступления сумерек заставило нас пожалеть о том, что мы не покинули свои спальные мешки еще затемно.

Примерно в половине пятого лопата ударилась обо что-то настолько твердое, что мой локоть пронзило электрической болью. Опять скала! На дне ямы были обломки известняка вперемешку с глиной. Под ними проступало то, что едва ли встречается в природе. Мы смотрели на очертания прямого угла. Наклонившись, чтобы разглядеть его получше, мы закрыли головами свет. Фонарики остались в палатке. Мы разгребли грязь руками, и под ней тускло блеснул металл. Мы замерли. Обменялись взглядами, но ничего не сказали. Нас охватил не восторг, а благоговение. Одно дело выдвинуть гипотезу по поводу каких-то цифр в дневнике и совсем другое — отправиться искать по этой наводке и найти железный ящик, оставленный здесь той, кого мы воспринимали как свою знакомую. Вивиен хотела, чтобы мы, чужаки из неведомого будущего, обнаружили ее тайник. По очереди мы коснулись холодного металла этого грязного контейнера, уголок которого показался на дне выкопанной нами ямы.