Что мы можем знать, стр. 21
Гарриет понимала: это лучшее, что ей удалось написать за всю жизнь. Вряд ли она знала, что примерно в это время Фрэнсис был уже серьезно болен. Она полагалась на тот словесный портрет, который стал результатом их первой встречи. Октябрьскому вечеру 2014 года она добавила драматизма, сообщив, что гости «едва сдерживали нетерпение»; похоже, что никому, кроме нее, это не запомнилось. Когда великий поэт развернул пергамент и начал читать, все замерли, точно завороженные. Боялись даже вздохнуть. Их мысли больше им не принадлежали. Эти слова, образы, эта неземная музыка беспощадной правды подхватили слушателей и унесли их в волшебный мир грез. Гарриет приняла Фрэнсиса в союзники. Его поэма превратилась в j’accuse [30], брошенное в лицо тем, кто, по ее выражению, «поджаривает природу на медленном огне». Она прославляла любовь — к людям, ко всему живому — и предсказывала ее победу над разрушительными силами, которые слепы к земной красоте и ценят лишь власть и деньги. Amor vincit omnia. Гарриет описала «чудесное мгновенье», когда поэт вручил пергамент своей жене. Но сенсационным зарядом статьи, тем журналистским крючком, на который попались другие газетчики, телеведущие, блогеры и пользователи социальных сетей, были ее заключительные вопросы: где эта поэма и почему спустя три года ее так и не опубликовали? Почему Бланди о ней не говорит? Кто еще ее читал? Уж не пошел ли кто-нибудь на подкуп, чтобы утаить этот шедевр от публики?
13
Даже если Вивиен так ни разу и не прочла свой подарок, даже если так и не развязала тот свиток пергамента, все, что я о ней знаю, подталкивает меня к выводу, что она не уничтожила поэму. Сохранить ее в целости значило как минимум оставить за собой свободу выбора. Что еще важнее, она любила стихи Бланди, «Корона» восхитила ее, хотя и нарушила ее душевное равновесие, и она была не настолько глупа или высокомерна, чтобы отнять у истории право вынести свое суждение. Возможно, ее не слишком радовало, что стихи посвящены ей, но она полагала, что «время нейтрализует эту связь». Она питала страсть к поэзии как таковой и никогда не погубила бы столь капитальный труд ради удовлетворения своих личных прихотей или потому, что разочаровалась в браке. Кроме записей в дневнике, у нас есть ее электронные письма. Она признавалась сестре, что сама мысль о поэме, «один только взгляд на ее зеленую ленточку» вызывает у нее в душе «странное смятение». Через пять дней после чтения она выразилась более спокойно: поэма «прекрасна, но думать о ней тяжело». И неделю спустя, уже о другом: «Нам нужно было решиться на усыновление. Он возражал. Ребенок столкнул бы его с пьедестала».
В начале ноября она отметила в дневнике, что несколько раз ездила в Лондон навестить Питера. «Фрэнсис хочет говорить о своей поэме. Хочет, чтобы его хвалили. Там много замечательного, и некоторые строчки я даже повторяю ему на память, но быть совсем честной не получается, потому что у меня по отношению к ней смешанные чувства. Впрочем, каждый раз он вроде бы уходит довольный, но потом возвращается за новой порцией». Вивиен не считает, что его надо в этом винить. «Он столько в нее вложил! Я понимаю, что должна быть ему благодарна; пожалуй, я и впрямь благодарна». Наверное, ей повезло, что Фрэнсис «сидел у себя в кабинете и стучал по клавишам каждый божий день буквально с утра до вечера». Мы знаем, что тогда он писал свое эссе «Крылья и оковы» о роли формы в поэзии — о том, как она освобождает и стесняет одновременно. В бумагах самого Бланди нет упоминаний о семейных неурядицах. Это было бы не в его духе. Вместо этого он фиксирует облегчение после того, как отпала необходимость соблюдать строгие требования венка сонетов. «Теперь можно побаловаться свободным стихом. Или, говоря откровенно, просто-напросто прозой с рваными строчками».
В дневнике Вивиен есть абзац, на протяжении многих лет привлекавший серьезное внимание ученых. Мы не можем установить, что это — черновик письма, утерянного либо так и не отправленного, или заметка к разговору, который либо состоялся, либо нет.
Я появилась в твоей жизни после лекции как одна из твоих поклонниц. Мне удалось подняться до секретарши, но и только. Я отказалась от своей карьеры по собственной воле. Я готовила тебе еду, писала и отправляла твои письма, стирала твои носки, обсуждала твою работу. Я вошла в твою жизнь. Ты в мою — нет. После твоей поэмы хочется спросить: неужели все это может измениться?
Вивиен задает вопрос, который ставили многие женщины, как и она, вступившие во взрослую жизнь в 1970-е. Она запоздала с ним на сорок лет. «Я университетский преподаватель. По части внутрисемейной борьбы с мужским эго за личное пространство у меня нет никакого опыта. К тому же я от природы домохозяйка, мне нравится наводить порядок!» Несмотря на ее надежды, в их жизни все осталось по-прежнему. Фрэнсис работал, Вивиен читала, возилась в саду и продолжала обслуживать своего мужа. «А какие у меня варианты? — спрашивала она себя. — Поставить его к плите?» Ее поездки в Лондон участились, хотя письменных свидетельств того, что она посещала Питера, у нас нет. В начале декабря она перенесла свою одежду и туалетные принадлежности в гостевую комнату, и по молчаливому согласию они с Фрэнсисом стали спать раздельно. Это устраивало обоих. С возрастом, могла бы она сказать подругам, непрерывный долгий сон становится чем-то вроде романа на стороне. В постели что Вивиен, что Фрэнсису хотелось читать и слушать спозаранку радио в разные часы. Шесть тысяч квадратных футов жилой площади в Амбаре позволяли не мозолить друг другу глаза, и зимой здесь было тепло и уютно. Перебираться в город не имело смысла. В конце дневника Вивиен за 2020 год, ее последнего, есть едва различимые слова «запугал нас четырем», причем у второй «а» в первом слове не хватает хвостика и из-за этого она больше похожа на «о». Некоторые исследователи полагают, что Вивиен вспомнила, как пригласила в гости трех подруг, но Фрэнсис в тот день оказался не в духе. Однако странный падеж третьего слова остается необъяснимым, так же как и обрывочность самой записи. Вдобавок никаких других упоминаний о подобном событии больше нигде не найдено.
Пустая безмятежность их жизни была нарушена в феврале 2016-го внезапным ошеломительным известием об инфаркте и смерти Гарри Киченера. Горестные имейлы, которые Джейн в последующие дни посылала Вивиен из Шотландии, сблизили подруг. В это время архив Гарри находился в Университете высокогорья и островов в Инвернессе и должен был вскоре переехать в его филиал в Форт-Уильяме. Будь у Гарри свой экземпляр «Короны», полученный с разрешения Вивиен и Фрэнсиса, он хранился бы среди всех остальных бумаг. Похоронили Киченера на гленуигском кладбище, а спустя полгода в Оксфорде состоялась поминальная служба. Фрэнсис отказался на нее идти, и Вивиен это рассердило. Он, видите ли, расстроится! Она попыталась его переубедить. Он обязан пойти ради сестры и ради своего зятя, который к тому же был ему близким другом и как никто умел расписывать достоинства его стихов. Но ей пришлось отправиться одной. После службы и речей в Церкви Святой Марии они с Джейн провели вместе два дня. Записей о том, что они обсуждали, нет.
В следующем году, через несколько дней после того, как у Фрэнсиса диагностировали болезнь, от которой ему суждено было умереть, вышла статья Гарриет в «Гардиан». У поэта уже начались боли, и статья привела его в ярость. Агента Бланди и пиарщика издательства завалили письмами: люди просили об интервью и требовали ответов. Где эта прекрасная поэма? Затем появился и тут же завирусился анонимный блог. В нем сообщалось, что один из нефтяных гигантов заплатил Бланди за права на «Корону» сто тысяч долларов, и больше ее никто никогда не увидит. Фрэнсис спросил у Вивиен, не будет ли она возражать против публикации. Та ответила, что будет. Разразился скандал — Вивиен сказала об этом Джейн, но в дневник ничего не записала. Прошло два дня, и она обнаружила, что ящики ее стола перерыты.