Сорвать маску, стр. 7
Я начинаю читать.
На второй странице ловлю себя на том, что думаю о его руках.
На четвёртой — о том, как он сказал «приезжай ещё» и как от этих двух слов по позвоночнику прошла волна, которой не должно было быть.
На шестой — я сдаюсь и откладываю телефон.
За окном — город. Обычный, летний, полуденный. Пробки, тополя, размякший асфальт. Аня рассказывает что-то про своё свидание, и я киваю в нужных местах, и думаю о том, что вчера в это время моя жизнь была понятной. Вчера у меня были диссертация и фонарь, под которым никто кроме меня не сидел.
А сегодня у меня два незнакомца, от которых у меня перехватывает дыхание, и ни малейшего понимания, как с этим быть.
Глава 6. Алексей
Серёга ждёт ровно до тех пор, пока белый «Поло» не скрывается за поворотом, и потом говорит:
— Ну и что это было?
— Что — что?
— Ты двадцать минут мыл машину и при этом ни разу не посмотрел на машину.
Я подбираю шланг и начинаю скручивать. Серёга сидит на ведре и не помогает, потому что Серёга не помогает никогда, пока не наступит его очередь, а его очередь — следующий клиент.
— Я мыл машину отлично, — говорю я.
Самое главное — уверенность.
— Ты пропустил задний бампер.
Чёрт. Я пропустил задний бампер. Серёга ухмыляется — лениво, со знанием дела.
— Тебя накрыло, — говорит он.
— Меня не накрыло.
— Ты танцевал в её сторону.
Я открываю рот, чтобы возразить, и закрываю, потому что он прав. Я танцевал в её сторону. Не специально — или, может быть, специально, но той частью мозга, которая не спрашивает разрешения у остальных частей и в целом в известность не ставит. Она сидела под навесом на пластиковом стуле, и моё тело развернулось к ней, как подсолнух к солнцу, и я ничего не мог с этим сделать. Даже не пытался.
— Просто девчонка, — говорю я и вешаю шланг на крюк.
— Угу. «Просто девчонка». Ты с «просто девчонками» про Лакоффа не разговариваешь.
— Ты подслушивал?
— У тебя голос разносится по всей мойке, когда ты заводишься. Лакофф, метафоры, «приезжай ещё». Ты ей только серенаду не спел.
— День только начался.
Серёга хмыкает, качает головой и утыкается в телефон. Разговор закончен, и я этому искренне рад, потому что если он продолжит задавать вопросы, мне придётся задавать их себе, а у меня на них нет ответов.
Точнее, ответы есть. Они мне не нравятся.
Я иду в подсобку, открываю кран, набираю воды в стакан. Пью, упираясь бедром в край раковины. На стене — осколок зеркала, приклеенный скотчем, и в нём моё лицо: мокрые кудри, пирсинг, комбинезон. Вот что она видела. Вот что увидела вместо шлема и куртки и голоса в темноте. И ей понравилось — я видел, как ей понравилось, — но это другое «понравилось». Ночью между нами были слова. Плат, разговор, его ритм и вес. Сейчас между нами было тело.
И мне от этого неспокойно. Потому что я знаю, как работает тело. Тело — это просто. Тело — это мышцы, и танец, и расстояние, которое можно сократить. С телом я умею. Я всегда умел, и мне не стыдно за это — мне нравится моё тело, мне нравится, что оно умеет двигаться, и мне нравится эффект, который оно производит, и я не собираюсь притворяться, что не замечаю, как женщины на меня смотрят.
Но с ней я не хочу, чтобы дело было только в теле. С ней я хочу то, что было ночью, — разговор, от которого щёлкает что-то в замке. Плат, «допустим», её улыбку, которую она пыталась удержать и не смогла. Я хочу и то, и другое. И не могу получить и то, и другое, потому что для этого мне нужно сказать ей, что парень в шлеме и парень на мойке — один и тот же человек, а я не могу этого сделать, потому что тогда следующий вопрос будет «а почему ты работаешь на мойке», и за ним — «а какие у тебя планы», и всё покатится по тому сценарию, в котором я — неправильный ответ.
Я допиваю воду, ставлю стакан и смотрю на своё отражение в осколке зеркала.
Ладно. Вот что я знаю.
Её зовут Лиза. Она учится на лингвиста. Пишет диссертацию о метафорах. Читает Плат ночью под фонарём на углу Чернышевского и Пятой Парковой. У неё есть подруга — рыжая, громкая, ездит на белом «Поло». И Лиза залилась румянцем, когда я прошёл мимо неё, и её пальцы сжались на ремешке сумки, и она пахнет чем-то лёгким, как будто после дождя.
И ещё я знаю, что ночью, под фонарём, она открылась мне за пятнадцать минут больше, чем большинство людей открываются за месяцы. Она рассказала про лингвистику, про план на жизнь, про конференции — и за всем этим я услышал не то, что она говорила, а то, что боялась сказать. Что план — это не мечта, а забор. Что она стоит за этим забором и смотрит поверх него, и ей интересно, что там, по ту сторону, но она не перелезает, потому что кто-то когда-то объяснил ей, что по ту сторону — только грязь и разочарование.
Я стою по ту сторону. Я и есть та самая грязь и разочарование в оранжевом комбинезоне.
Телефон вибрирует в кармане. Я вытаскиваю — незнакомый номер. Не беру. Потом — сообщение: «Это Рома, у нас репетиция в восемь, не забыл? Барабанщик новый, надо обкатать.»
Точно. Репетиция. Гитара. Нормальная жизнь, в которой я — Аксель, который работает на мойке и играет в группе, и катает на байке, и его эта жизнь вполне устраивает.
Устраивала — до вчерашней ночи.
Я набираю Роме «буду» и убираю телефон. Выхожу из подсобки. Солнце шпарит по бетону, Серёга дремлет на ведре, радио играет что-то невнятное. Обычный день.
Но я возвращаюсь к тому месту на площадке, где стоял «Поло», и смотрю на мокрый бетон, на котором ещё видны следы от шин, и думаю о том, что она стояла вот здесь. Прямо здесь. И что между нами было тридцать сантиметров, и я чувствовал тепло её тела, и она сказала «мне пока нормально с Алексеем», и от этого «Алексей» — от полного имени, произнесённого её голосом — у меня что-то дрогнуло в рёбрах. Потому что меня так никто не зовёт. Для всех я Аксель. Лёшка для мамы, когда она звонит раз в месяц и спрашивает, ем ли я нормально. Алексей — на документах, которые я не открываю. А она сказала «Алексей» так, будто это имя — настоящее, и всё остальное — маскировка.
И она права.
Всё остальное — маскировка.
Я подбираю забытую губку с пола, бросаю её в ведро и иду к следующей машине, которая уже заезжает на площадку. Серёга поднимается с ведра, потягивается, и мы работаем, и я больше не танцую, потому что музыка играет, а тело не отвечает. Тело думает о другом.
Репетиция вечером. Гитара в руках, знакомая тяжесть грифа, мозоли на подушечках пальцев. Рома, басист, барабанщик-новичок, тесный гараж с плохой акустикой и хорошим светом. Мы играем, и я играю хорошо, и Рома говорит «ты сегодня другой какой-то», и я говорю «выспался», и это ложь, и я не выспался, и я другой, потому что в моей голове живёт девушка, которая читает Плат ночью и краснеет от моего комбинезона днём.
Два образа, и оба — я.
После репетиции я сажусь на байк. Натягиваю шлем. Перчатки. Куртку. Становлюсь другим человеком.
И еду не домой, а к ларьку на углу Чернышевского и Пятой Парковой.
Просто за водой.
Глава 7. Лиза
Я не собиралась сюда приходить.
Это важно проговорить — хотя бы внутри собственной головы, — потому что иначе получается, что я сижу ночью на лавке под фонарём и жду незнакомого мотоциклиста, как героиня дешёвого романа, у которой нет ни гордости,
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.