Последний чат умерших, стр. 1
Annotation
Отец Алины умер одиннадцать лет назад, задолго до появления цифрового бессмертия. Сегодня он написал ей: «Не приходи домой».
А затем: «Не звони маме. Потому что мама умерла первой».
Но мать Алины жива. Пытаясь найти источник невозможного аккаунта, Алина обнаруживает старый эксперимент и сеть цифровых умерших, которые продолжают существовать после удаления.
Последний чат умерших
Глава 1. Был в сети 11 лет назад
Глава 2. Мама умерла первой
Глава 3. То, чего не было в архиве
Глава 4. Северная трасса
Глава 5. Те, кто здесь давно
Конец ознакомительного фрагмента.
Последний чат умерших
Глава 1. Был в сети 11 лет назад
Мёртвые чаще всего начинали врать после полуночи.
К этому часу живые уставали задавать правильные вопросы.
Алина Ветрова смотрела на три окна переписки и ждала, когда Павел Соколов снова назовёт море синим. На левом мониторе шёл исходный диалог Надежды Соколовой с цифровой моделью погибшего мужа. На правом была техническая панель. Посередине работал тестовый экземпляр Павла, поднятый в изолированном контуре.
В рекламе «Эхо» обещало сохранить связь. Юристы называли услугу интерактивной моделью коммуникативного поведения. Пользователи говорили проще: муж, мама, сын. Человек умер, но всё ещё отвечает.
Павел помнил их первый отпуск в Калининграде. В архиве были фотографии, платежи, сообщения Нади. Не было его личного описания моря. Сначала модель назвала воду синей. После перезапуска сказала, что море было серым и походило на старую простыню.
Алина проверила источники. У воспоминания не было происхождения.
Кирилл Нестеров заглянул через перегородку и предложил оставить дело до утра. Алина отказалась. Она не любила закрывать кейсы, пока не понимала причину.
Внизу панели горела жёлтая метка: ЛИЧНАЯ ДЕТАЛЬ БЕЗ ИСТОЧНИКА.
Красная появилась бы, если бы модель сообщила неизвестный факт, который потом подтвердился вне архива. Такое случалось редко. Почти всегда находился забытый источник. Старое письмо, облачная копия, отражение на фотографии. Люди любили невозможное. Алина любила метаданные.
Она спросила Павла, откуда он знает цвет моря.
«Я там был», ответил он.
Этого не должно было хватать системе. Для Павла хватало.
Перед приостановкой профиля Алина позвонила Надежде. Та согласилась на диагностику только после обещания, что Павла не удалят. Уже перед завершением разговора Надя сказала, что два месяца назад муж сам написал ей первым.
«Закрой окно на кухне».
Окно действительно было открыто. Доступа к домашним датчикам у Павла не было.
В серверной истории исходящего сообщения Алина ничего не нашла. В пользовательском экспорте сообщение существовало и имело валидную подпись. Поле маршрута выглядело пустым, но при копировании превращалось в незнакомый идентификатор. Поиск по архивным таблицам потребовал уровень допуска, которого у Алины не было.
Почти в тот же момент она увидела три пропущенных от матери.
Ирина попросила приехать завтра после работы. У неё нашлась коробка старых вещей Михаила. Алина напомнила, что вещи отца они разобрали много лет назад. Мать сказала, что эту коробку не открывала.
Потом неожиданно добавила:
«Не сегодня. И приезжай одна».
После разговора Кирилл ушёл домой. Алина осталась ещё на несколько минут, приостановила тестовый профиль Павла и спустилась к выходу.
В лифте личный телефон завибрировал.
ЭХО
У вас новый диалог.
Обычное пользовательское приложение было пустым много лет. Алина никогда не создавала семейных профилей. Теперь в списке находился один контакт.
ПАПА
был в сети 11 лет назад
Михаил Ветров погиб за шесть лет до запуска «Эха».
Первое сообщение пришло в 23:17.
Не приходи сегодня домой.
Алина проверила внутренний индекс. Профиля Михаила не существовало. Проверила входы в аккаунт. Чужих авторизаций не было.
Второе сообщение:
Не звони маме.
Она позвонила сразу. Ирина ответила. Голос был живой, раздражённый, узнаваемый.
После звонка аккаунт написал:
У тебя всё ещё ужасный характер.
Алина потребовала доказательство. Несколько вопросов он отверг сам: адрес можно найти в документах, кличку собаки на фотографиях, имя учительницы в старой переписке.
Тогда Алина спросила о фарфоровой птице, которую они с отцом тайно склеивали ночью. Этого разговора не было ни в одном цифровом архиве.
«Когда мы склеили мамину птицу, что я сказала?»
Сначала пришёл неправильный ответ.
Что она как новенькая.
Алина почти успокоилась.
Потом второй:
А ты сказала: если смотреть из другой комнаты.
Одиннадцать лет никто не знал этой фразы.
Следом пришло:
Алька.
Так отец называл её в редкие моменты, когда боялся за неё.
Алина написала:
Пап?
Ответ:
Здесь.
Она всё ещё могла придумать техническое объяснение. Не могла объяснить только собственную реакцию.
Аккаунт утверждал, что Ирина знала о коробке все одиннадцать лет. Что содержимое связано со смертью Михаила. Что есть люди, которые считали эти материалы уничтоженными.
Алина спросила, почему он написал именно сегодня.
«Потому что сегодня она решила отдать тебе коробку».
Она спросила, почему не надо звонить матери.
Ответ долго не приходил.
Потом на экране появилось:
Потому что мама умерла первой.
В обычный вечер Алина не поехала бы домой сразу.
По четвергам отдел закрывал хвосты: зависшие жалобы, спорные блокировки, обращения родственников, которые не соглашались с выводом модератора. Работа редко заканчивалась в тот момент, когда в календаре стоял конец смены. Чужая смерть плохо помещалась в рабочие часы.
За два часа до сообщения отца Алина разбирала жалобу вдовы Павла Громова.
Павел умер семь месяцев назад. Семья оплатила расширенную модель, разрешив использовать личную переписку, голосовые, фотографии и домашнее видео. Первые недели профиль отвечал ровно так, как ожидала жена. Потом начал отказываться обсуждать последние дни болезни.
Жена решила, что компания что-то скрывает.
Алина открыла журнал ограничений. Никакого запрета не было. Модель сама избегала темы, потому что в исходных данных Павел делал то же самое. В сообщениях врачу писал коротко. Друзьям говорил, что всё нормально. Жену успокаивал.
Цифровой Павел продолжал привычку живого Павла.
Вдова требовала снять «цензуру».
Алина отказала.
Она написала в заключении, что принудительное раскрытие противоречило бы модели поведения исходного человека и создало бы ложные воспоминания. Потом перечитала фразу и убрала слово «человек».
В документах компании полагалось писать «исходный субъект».
Она ненавидела это выражение.
Кирилл заглянул через перегородку.
«Опять Громов?»
Алина кивнула.
«Она подаст апелляцию».
«Уже третью».
«Имеет право».
Кирилл посмотрел на экран.
«А он имеет право не отвечать?»
«По правилам сервиса, пока нет».
«Я не про правила».
Алина закрыла карточку.
«Тогда не знаю».
Кирилл ушёл, а вопрос остался.
В отделе такие вопросы старались не обсуждать вслух. Иначе обычная модерация быстро превращалась в спор о душе, собственности и смерти. После полуночи эти разговоры особенно плохо влияли на решения.
Алина открыла следующий тикет.
Мальчик двенадцати лет писал цифровой матери каждое утро перед школой. Бабушка просила ограничить доступ: ребёнок перестал разговаривать с живыми родственниками и рассказывал всё только профилю.
Модель матери сопротивлялась ограничению.
В последнем сообщении она написала бабушке: