Балканы (СИ), стр. 51
Собравшиеся вокруг меня солдаты и офицеры сосредоточенно кивают; лица у мужиков хмурые — но в их глазах я читаю и одобрение, и осознание важности новой задачи.
— На этом все, братцы! Мы с подпоручиком Тюриным идем к дальней батарее… С Богом всем!
Извольский крепко жмет мне руку, урядник лишь молча кивает головой, широко перекрестившись… Теперь я уже не мешаю ему — у самого ведь рука тянется наложить на себя да на бойцов Крестное знамение!
Что, собственно, я и делаю в порыве чувств…
К слову сказать, урядника я определил в группу Игоря неспроста — казачий унтер младше всех по званию, хотя фактически и является «вождем» наших донцов. А вот старший саперов по званию уступает лишь мне — и как-то мне не хочется, чтобы у Извольского вдруг что-то пошло не так из-за внезапно возникшего «двоевластия».
К тому же Тюрин второй (и последний) человек в нашей группе, кто знает немецкий на уровне разговорного. Третьего «переводчика» подобрать мы уже не успели…
Мы бежим сквозь лес, огибая холм с северной стороны — там, где со слов пленника, уже нет постов. Но даже если он и не соврал, то все равно ведь остается риск нарваться на кого из старших караула… Впрочем, во всем этом задании, на каждом его этапе нас поджидал несоизмеримо большой риск! Однако, пока что нам везет… Ох не зря все-таки дружно молились казаки перед выходом! Я запомнил только начало их псалма, «Господь просвещение мое и Спаситель мой, кого убоюся?» — и только потому, что в первый раз слышал его.
Но Господь их явно услышал! Впрочем, разве не в Евангелии было сказано — «ибо, где двое или трое собраны во имя Мое, там Я посреди них»? А молившихся перед выходом казаков, и части примкнувших к ним саперов было-то всяко побольше, чем трое…
Вторая батарея показалась впереди внезапно. Четыре массивные пушки с не иначе как деревянными колесами, обитыми железом; стволы на удивление короткие — и что еще более удивительно, у гаубиц нет щитков*. Орудия, кстати, стоят довольно близко друг к другу — и никаких капониров… Впрочем, это как раз объяснимо — батарея спрятана на обратном скате холма, чтобы не попасть под случайный обстрел русских. Огневые же позиции наверняка расположены на гребне — там, наверное, вырыты и капониры…
Но где же артиллерийский погреб⁈
Впрочем, последний никто особо и не маскировал; снаряды в крупных деревянных ящиках уложены в единственном вырытом для них ровике — чуть левее пушек. Наверное, мы и его рванем напоследок… Интересно, догадается ли до этого старший саперов, ушедший с Извольским? Надеюсь, догадается… Что радует — рядом с гаубицами и снарядным ровиком ни души. Артиллеристы дружно храпят в армейских палатках, чьи пологи плотно занавешены.
— Все, баста! Рюкзаки наземь; достаем револьверы и толовые шашки по две на брата, остальные — саперам. Как и бикфордов шнур… «Наганы» прячьте за пазухи, под ремень. Готовы? Тогда так — саперы к снарядам, таскаем их к пушкам и минируем. Казаки — двое седлают лошадей, двое контролируют палатки. Если кто выйдет до ветру — попробуйте снять ножами… Остальные — помогают саперам! Двадцать минут у нас на все осталось, бегом!
Мы вместе с Тюриным первыми кидаемся к снарядным ящикам. Мама дорогая! Да какие же они тяжелые… Один снаряд килограмм сорок весит, не меньше! Рванув одну головку вверх, я сцепил зубы от напряжения — и едва не выронил фугас себе на ногу… Вот пороховые картузы — а у гаубиц заряжение раздельное, сперва укладывается снарядная головка, а затем уже и пороховой мешок — весят чуть меньше.
— Слушай, Миша — ведь одного снаряда на подрыв за глаза будет!
Подпоручик, схватившись со мной уже за вторую фугасную головку, согласно кивает головой… И мы ведь практически дотащили ее до последней пушки — когда позади нас, со стороны деревьев вдруг послышалось удивленное:
— Was passiert⁈
Ну твою же ж дивизию… Ведь мы практически успели! Разводящий⁈
Миша поднимает голову — и с приветливой улыбкой, нарочито бодро отвечает германскому унтеру… Последний пока еще не понял, что происходит — все же мы в кайзеровской форме, пусть и не очень хорошо различимой в сумерках. Так что немец делает несколько шагов вперед — в то время как подпоручик невольно выпускает снаряд из рук, продолжая забалтывать врага. Твою же ж! Кряхтя от напряжения и стараясь не подать вида, я с трудом делаю последние два шага, едва ли не кинув снарядную головку под лафет… И тут же, не разгибаясь, хватаю рубчатую рукоять «Нагана», рванув его из-за пазухи.
— Alarm!
Крик унтера гремит одновременно с моими выстрелами. Раз, другой, третий… Я задел фрица лишь с последней попытки — в сумерках, да на дистанции в тридцать метров вообще чудо, что я попал из «Нагана»! Но надо отдать должное — самовзводная «офицерская» модель позволила мне открыть огонь сходу, без снятия с предохранителя и взвода курка… Попробуй провернуть тоже самое с трофейным «Маузером» или «Парабеллумом»!
Нет, не успел бы, замешкавшись с непривычки…
Конечно, крик и выстрелы разбудили артиллеристов. Кто-то закричал в палатках, кто-то сразу рванул наружу, откинув полог — но пытающихся выбраться немцев встретили частые вспышки револьверных выстрелов.
— Глушите их шашками! Минеры — быстрее подрывайте! Погреб — также!
Оставшиеся в барабане патроны спешно разряжаю в сторону палаток — после чего, рванув из карманов две толовые шашки, поджигаю специально укороченные шнурки от зажигалки. Укоротили мы их заранее, чтобы немцы при случае не швырнули «динамит» обратно… Спустя всего пару секунд обе шашки уже летят к артиллеристам — и тут же раздается крик Тюрина:
— Все, уходим! Я запалил шнур!
И действительно, связка бикфордовых шнуров весело заискрила, прогорая с характерным шипением…
На мгновение я оборачиваюсь в сторону соседней батареи, где действует Игорь — там также поднялся шум и пальба. Но отвлекаюсь я всего на пару секунд; со стороны палаток уже гремят ответные выстрелы — впрочем, немцы пока бьют не шибко прицельно. Тем более, что их глушат один за другим несколько фугасных взрывов…
У толовых шашек нет осколочного действия — но подрывы их крепко бьют по ушам. Баротравмы обеспечены — а если рванет совсем близко, то возможны и серьезные переломы, и летальный исход… И уж тем более грохот и вспышки близких взрывов сбивают фрицам прицел!
Однако пуля, как известно, дура… Беспорядочный и хаотичный огонь врага приносит свой результат. Впереди меня вдруг замертво валится сапер, из головы которого брызнуло крошево костей вперемешку с красным и серым. Его уделало наглухо — но затем падает наземь казак, раненый в руку.
Я рефлекторно рванулся к нему на помощь — и тут волосы на голове вдруг обдало горячим, а кожаный егерский кивер полетел наземь. Если бы не пригнулся — то и меня ведь… В голову.
Но времени на рефлексию нет; помогаю казаку встать, придерживая его под руку. В стороне гремит еще пара легких взрывов — немцам не дают опомнится, закидывая их последними толовыми шашками… А кто-то из донцов уже подогнал ко мне лошадь — пегую, с белыми пятнами на груди.
— Давайте Прохора сюда, господин поручик!
Отчаянным усилием помогаю взгромоздить раненого поперек конской спины, перед наездником — мельком отмечая, что у того нет седла… Но мой конь оседлан — и я рывком запрыгиваю на него, улегшись животом на седло. После чего спешно перебрасываю левую ногу набок и нашариваю стремена носками, кое-как взгромоздившись верхом… Лошадь, впрочем, все это время придерживал под уздцы выручивший меня казак.
— Сейчас рванет, уходим!!!
Отчаянный крик подпоручика подгоняет нас; слава Богу, что когда-то я уже катался верхом — пусть и в прошлой жизни! Да и у «предка» навык вполне устойчив; резво натянув левый повод, заставляю коня развернуться назад, и тотчас шлепаю ее пятками по бокам:
— Н-но-о!!!
Конь, однако, лишь нехотя перебирает копытами — артиллерийскую лошадь не испугать выстрелами! А вот чужого наездника животное признавать не хочет… Однако вновь пришедший на выручку донец размашисто шлепнул по крупу, заставляя коня перейти на резвую рысь.