Балканы (СИ), стр. 41
А вот мы пока просто наблюдаем за врагом — поверх прицелов… У большинства зольдат браво завитые усы, а-ля кайзер Вильгельм, да горящие торжествующими огоньками глаза. Часто раздается громкий смех — в ответ на грубую солдатскую шутку… Немцы оправились, пришли в себя после первого поражения — да почуяли вкус нашей крови, вкус победы над русскими!
Тем более, большая часть призывников родом из здешних мест — и по сути, они защищают свой дом…
Надо также понимать и другое: столица рейха хоть и перенесена в Берлин, но немцы чтят второй столицей именно Кенигсберг, город королей. И если мне память не изменяет, то германские кайзеры все еще коронуются именно там! Проводя аналогии, связка Кенигсберг-Берлин равносильна союзу Санкт-Петербурга и Москвы… Так что мотивации у германских вояк — хоть отбавляй, и настроение после Бишофсбурга приподнятое.
Но рано радуетесь, твари!
— Тогда по моему приказу — по голове колонны, длинными! Покуда не залягут… Понял?
Пулеметчик молча кивнул — и я, приладив винтовку в узкой бойнице бруствера, быстро осмотрелся. Бойцы мои заняли густо поросшую кустарником гряду, возвышающуюся над дорогой; кустарник и редкие деревья неплохо маскируют залегших солдат, вырывших себе окопы «для стрельбы лежа». В смысле неглубокую лежку, спереди защищенную невысоким бруствером… За спиной же у нас лес — и небольшое озерцо с песчаной отмелью у берега. Вдоль него также тянется неглубокая балка, поросшая деревьями — но заросла она не очень густо. И именно там, в балке, скрытой густой листвой, схоронились две пулеметные двуколки — и еще две подводы для раненых… Хотя втайне я надеюсь, что до раненых дело у нас не дойдет.
С противоположной же от нас стороны — трудолюбиво возделанное бюргерами поле с неубранной еще пшеницей, тянущейся колосками к солнцу…
— Ну, с Богом… Порфирий — давай!
Ответом мне послужила кучная, густая очередь. Первый номер расчета (хотя могу и ошибаться с «номером», здесь на единственный станкач приходится целое отделение!) повел ровную строчку пуль от головы плотной батальонной колонны… И вдоль левого, ближнего к нам фланга. Одновременно с тем также раздались и дружные крики моих унтеров:
— Залпо-о-ом… Огонь!
И поросшая кустарником гряда действительно огрызнулась огнем — и убийственным ливнем свинца, крошащего кости и плоть…
Я также стреляю — наравне со всеми; первым выстрелом срезал в спину идущего слева унтера, держащегося чуть в стороне от колонны. Идеальная мишень… После чего, сноровисто передернув рукоять затвора и дослав в казенник очередной патрон, я повторно нажал на спуск — есть попадание! И вновь в спину — но на сей раз в спину зазевавшегося, или просто растерявшегося зольдата… И вновь я азартно передернул рукоять затвора, досылая новый патрон в ствол — нужно спешить, пока немцы не пришли в себя, не успели рассыпаться по полю и залечь!
Впрочем, зря я переживаю. Фрицы в большинстве своем сдергивают винтовки с плеча стоя — иные же, как максимум, припадают на одно колено… Все как учили довоенные прусские уставы, вести огонь шеренгами — первая с колена, вторая стоя! Ни тебе рассыпаться в стороны, ни схорониться в пшенице… Идеальная мишень.
И мы этим пользуемся. П команде унтеров бойцы перезаряжают винтовки — и сквозь глухой, басовитый рокот двух «Максимов» слышится характерный лязг затворов… Но пожалуй, именно станкачи забирают себе всю славу!
Да, тяжелые и громоздкие пулеметы (мы, правда, сняли с них щитки, чтобы не демаскировать засаду) крайне неудобны в транспортировке… Хотя со станком полковника Соколова, их все же можно перевозить на поле боя — и стрелять с невысокого лафета! Для сравнения, немецкие МГ-08 (те же «Максимы», только под другой калибр) ведут огонь именно со станков-треног — и пока что используются врагом лишь в обороне, для позиционного боя.
Однако же немалый вес «Максима» обеспечивает ему высокую кучность боя и хорошую прицельную дальность… А водяное охлаждение позволяет расчету садить длинными очередями — только бы не перекрутилась и не порвалась брезентовая патронная лента! Но пока что станкач Порфирия работает без отказов — и «первый номер» сосредоточенно целится во врага немигающим взглядом. Пулеметчик, правда, сильно побледнел — но «швейная машинка» его работает безотказно…
Я успел расстрелять уже первую патронную пачку и перезарядить вторую, когда опомнившиеся немцы начали действовать более осмысленно. Кто-то из зольдат догадался нырнуть в заросли пшеницы, кто-то схоронился в дренажной канаве у дороги. А кто-то просто залег — пусть даже рефлекторно, но ведь залег… Став уже чуть более сложной мишенью.
Более того, немцы открыли ответный огонь! Одна пуля вжикнула над моей головой, другая чувствительно ударила в плотную подушку бруствера. И толчок ее я прочуял за полметра земляной насыпи… Наконец, звонко звякнуло по кожуху пулемета — я даже искру заметил! Хотя звука текущей воды сквозь рокот станкача и не слышно — но ведь наверняка пробило же кожух… Впрочем, боец из расчета уже потянулся вперед, сжимая в руках деревянный «чопик» — забить им пробоину.
Но в тот же миг германский офицер, чей взвод располагался примерно посередине колонны (и меньше всего пострадал от огня пулеметов, бьющих в голову и хвост!) повел свои людей в контратаку… Причем зольдаты побежали за ним — примыкая штыки на ходу.
Я не собираюсь как-то расхваливать немцев — но если бы они не умели воевать, не имели бы характера и бойцовского духа, то также и не случилось бы их успехов ни в Первой Мировой, ни во Второй… Драться они любят и умеют — по крайней мере, сейчас умеют! Но вот до упрямой драки с прусскими вояками, а уже тем более до ближнего боя (где потери совершенно неизбежны), я доводить не собираюсь…
— Буркин, Мышев! Подрывайте их!
Никто из старших унтеров мне не ответил — или в грохоте перестрелки я не расслышал их ответов… Однако спустя всего несколько секунд навстречу атакующим немцам полетело сразу несколько дымящихся толовых шашек. А заодно и парочка самодельных гранат… Последние перед боем раздали унтер-офицерам и наиболее надежным солдатам из числа заводских рабочих. По штатам, правда, нам полагаются настоящие гранаты — по крайней мере, на вооружение Русской Императорской армии они уже есть. Но сказалась дезорганизованность тыла 2-й армии — гранаты наши или отстали, или наоборот, потерялись в отступлении.
А то и вовсе достались врагу!
Однако же у саперов нашлись толовые шашки — а самодельные пороховые гранаты я наловчился делать еще в Сербии. И первые же громкие, оглушающие вблизи взрывы шашек погасили наступательный порыв немцев… Кого-то даже отбросило назад близким фугасным подрывом.
Но куда страшнее по плотной группе зольдат отработали самодельные гранаты. Рванули они глухо и практически без вспышек — но осколки и пули из «начинки» густо ударили по фрицам, не успевшим даже залечь! Срезало и смелого офицера — на чем, собственно, вражеская контратака и захлебнулась…
Впрочем, его мог достать пулей и кто-то из стрелков.
В очередной раз рванув на себя рукоять затвора, я быстро глянул в патронник; пусто. Начал было загонять в магазин очередную патронную пачку — но вновь звякнул от удара гладкий, латунный кожух «Максима»… А протяжный вопль раненого пулеметчика заставил меня вздрогнуть. Бледный как снег Порфирий невольно отпрянул от «станкача», принявшись бинтовать раненого в руку товарища, подающего ленты… При этом пальцы крепкого и умелого пулеметчика невольно задрожали.
— Все братцы! Отходим! Сползаем в балку — и ходу!
По моим прикидкам, батальонную колонну мы уполовинили — и счет раненых гансов (включая и тяжелых) идет на десятки… Считаю, что рота свою задачу выполнила. Можно, конечно, и задержаться, пытаясь выбить оставшуюся половину фрицев — но враг уже опомнился и огрызается все жестче, более не представляя из себя «удобную мишень». И разменивать своих бойцов на двух или даже трех немцев я не намерен… Плюсом, на звуки боя может подойти свежая германская часть — нет, нужно уходить прямо сейчас!