Магазин волшебных питомцев 4 (СИ), стр. 30

Дышала она глубоко, с лёгким присвистом на выдохе. Пых-х. Пых-х. Изредка чёрные губы вздрагивали, обнажая край клыка, и тут же расслаблялись обратно.

Я машинально запустил пальцы за круглое ухо и почесал. Шерсть там была, как хорошая щётка, а под ней горячая кожа. Фурия прикрыла глаза и подалась головой навстречу руке, перенеся на моё колено ещё килограмм веса.

— Тяжёлая ты барышня, — сообщил я ей и вернулся к линейке.

Росомаха приоткрыла один глаз, убедилась, что мир по-прежнему безопасен, и закрыла обратно.

Вот так это и работает. Недавно её тащили из капкана, надевали хомут подавления и били за неправильный взгляд. Сейчас она спит, положив голову человеку на колени, — а это, между прочим, максимальная степень доверия, на которую способно дикое животное. Куница, которая позволила накрыть себе шею. Такие вещи стоят дороже любого квеста.

Я провёл первую линию. Базовый прямоугольник, три метра на восемьдесят сантиметров — ровно по размеру нынешней вывески над витриной.

Архимед немедленно решил, что это его проект.

Какаду приземлился на прилавок в двадцати сантиметрах от ватмана. Подошёл, переступая с лапы на лапу. Покрутил головой то влево, то вправо, разглядывая мою линию поочерёдно каждым глазом.

— Кр-р-риво! — объявил он.

— Прямо, — возразил я. — По линейке.

— Нер-р-ровно! — с нажимом повторил Архимед, подошёл вплотную и тюкнул клювом по ватману.

— Отойди от чертежа, — я понизил голос.

Попугай отошёл на два шага, сделал вид, что заинтересовался собственной лапой, и через пять секунд бочком вернулся обратно. Прошёлся по краю листа, оставив на нём восемь аккуратных серых царапин от когтей. Задумчиво посмотрел на результат. Наклонил голову. Похоже, ему понравилось.

— Кр-р-расиво!

— Радуйся, что это черновик, — с угрозой произнёс я.

— Дизайн! — сказал попугай.

Теперь пошли буквы. Широкие, с лёгким утолщением на штрихах — такие читаются издалека и стоят недорого. «ЛАПА И КОГОТЬ». Я расчертил направляющие, наметил высоту прописных, прикинул межбуквенное расстояние. Сложность была в «И» — союз норовил провалиться в дырку между словами, и композиция расползалась. Значит, союз строчной.

Архимед подобрался с фланга, ухватил клювом фиолетовый карандаш и утащил его на другой конец прилавка.

— Верни инструмент.

Какаду зажал добычу лапой, наклонился и начал сосредоточенно грызть шестигранник. Дерево захрустело. Через десять секунд карандаш лишился половины покрытия, а Архимед — остатков совести. Он положил обломок на ватман, прижал лапой и повёл им по бумаге, оставив длинную загогулину поперёк слова «ЛАПА».

Потом отступил, склонил голову набок и уставился на меня с видом мастера, ожидающего аплодисментов.

— Р-р-работай! — потребовал он.

— Я и работаю. А ты вредительствуешь.

Если бы всё это не выглядело так забавно, какаду уже отправился бы в клетку. Но часть меня всё же восхищалась неординарными способностями этого наглеца. «Птица-говорун отличается умом и сообразительностью», ёпт. Может даже займусь его эволюцией… хотя другая часть моего мозга настойчиво советует не давать пернатому пройдохе слишком много силы.

— Соавтор-р-р! — возвестил он.

— Ты у нас пока волонтёр. Причём незваный.

Загогулина стёрлась плохо, красящий пигмент въелся в волокна. Пришлось затирать до серого пятна.

У стеллажа, на подстеленном полотенце, стояла миска. Коша пил молоко, разведённое тёплой водой. Пахло сладковато, чуть по-детски. Мантикор подошёл к процессу основательно. Розовый язычок мелькал с частотой швейной машинки. Уши развернулись назад, глаза сузились в две янтарные щёлочки. Кожистые крылья он сложил домиком и слегка приподнял, как всегда делал, когда наслаждался жизнью.

Первые полминуты он работал в темпе. Потом скорость упала. Язык стал появляться реже, зато движения сделались размашистее. Ещё через минуту его подбородок начал опускаться в миску вместе с носом, и Коша стал пить задумчиво, с полузакрытыми глазами, изредка проваливаясь мордой в молоко по самые усы.

От этого он вздрагивал, поднимал голову, обиженно фыркал, разбрызгивая белые капли, облизывался — и снова лакал до засыпания.

— Не утони, — посоветовал я.

Коша невнятно мурлыкнул и продолжил.

В углу зала, на кронштейне под потолком, работала панель. Звук я убрал почти до нуля, но сейчас решил прибавить.

На экране была студия — белые кресла, синяя заставка, и вся эта помпезность дневного эфира. Внизу ползла плашка: «ПОЮЩИЕ КУВШИНКИ: ЧУДО ИЛИ ЗАКОНОМЕРНОСТЬ?»

Ведущий, гладко выбритый мужчина в бирюзовом пиджаке, развернулся к первому гостю:

— Аркадий Львович, вы двадцать лет изучаете флору данжей. Объясните нам простыми словами, что произошло в Сокольниках?

Профессор оказался сухоньким, лысоватым и абсолютно счастливым человеком. Он говорил быстро, глотая окончания, и явно ждал этого эфира лет сорок.

— Простыми словами? Извольте. Nymphaea margaritifera, кувшинка перламутровая, — вид, интродуцированный в водоём номер два из Разлома болотного типа. Акустическая активность растений этого рода зафиксирована давно, она описана ещё в отчётах экспедиции, и ничего сверхъестественного тут нет. Это репродуктивная стратегия! Низкочастотная модуляция служит сигналом для видоспецифичных опылителей. Проще говоря, друзья мои, — профессор развёл ладони, — цветок пел, чтобы его нашли и опылили.

— И почему же он раньше молчал?

— Потому что опылители остались в Разломе, их биологические особенности не позволяют адаптироваться к нашему климату и составу атмосферы. Но теперь он нашёл замену. Как это произошло — вопрос открытый. Возможно, спонтанная адаптация популяции. Возможно, случайное совпадение факторов. Я склоняюсь к тому, что мы наблюдаем редчайший случай экологической самосборки.

Я почесал Фурию за ухом и промолчал. Экологическая самосборка. Пусть будет так. Ей-богу, звучит гораздо приличнее, чем «майор в отставке пятнадцать минут уговаривал картофелину со дна озера спеть серенаду и сосватал ей шмелей».

— Умный! — одобрил Архимед, глядя на экран.

Камера ушла на второго гостя — парня лет девятнадцати, в толстовке и с таким лицом, будто он вот-вот сорвётся и от скуки достанет смартфон.

— Егор, вы стали свидетелем. Расскажите, что вы почувствовали?

— Ну… — Егор посмотрел в камеру, потом на профессора. — Мы там с ребятами сидели. И оно как… запело.

— А что вы почувствовали? — терпеливо повторил ведущий.

— Красиво было, — сказал Егор. — Прям очень.

— Спасибо! — искренне обрадовался ведущий и повернулся к третьей гостье.

Розовые волосы, длинные ногти со стразами, наклейка с сердечком на щеке и абсолютная уверенность в собственной правоте. Похоже, какая-то блогерша.

— Виолетта, ваша версия?

— Ой, ну тут вообще всё понятно, — Виолетта откинулась в кресле. — Кувшинки — это водные сущности, да? У них чакры. И вот когда над Москвой открылся канал светлой энергии, у них чакры разблокировались, и они запели. Я, между прочим, за три дня до этого выложила медитацию на воду. Совпадение? Не думаю.

Профессор снял очки. Медленно. Так снимают очки люди, которые взвешивают возможные последствия применения силы.

— Чакры, — сказал он безжизненно. — У кувшинки.

— Семь, — подтвердила Виолетта.

— Ведьма! — гаркнул Архимед, вскинув хохолок веером. — Розовая ведьма!

— Согласен, — сказал я. — Но громкость сбавь.

— Видите ли, — вещал профессор, — всё дело в чистой биологии…

— Ой, ну какая биология! — перебила его блогерша. — Это же просто супер-эстетично! Я уже создала хэштег #ПоющиеЦветы, и у меня десять тысяч просмотров за час! Это буквально вайб магического лета!

— Шарлатаны! — гаркнул Архимед, перебивая телевизор. — Сказки! Птичка знает! Дэнька сделал! Глупые люди! Глупые!

Четвёртым в студии сидел мужчина в костюме — представитель дирекции парка. Он выглядел благодушно. Всё же посещаемость парка наверняка выросла после Дня Кувшинок. Бодро сообщил, что расширены дорожки, открыты три новые точки питания, введён экскурсионный маршрут, а сбор растений теперь ограничен пятьюдесятью граммами на человека в сутки.