Наследник $$$ уровня VI (СИ), стр. 44

Первые дни Ева всё равно продолжала жить по старым правилам. Вздрагивала от каждого звонка в холле, слишком быстро поднимала голову, если у ворот останавливалась незнакомая машина, несколько раз за вечер проверяла, где Лурье. Она знала, что мальчик находится в нескольких комнатах от неё, знала, кто рядом с ним, знала, сколько охранников стоит вокруг дома, и всё равно не могла окончательно расслабиться. Привычка контролировать всё вокруг давно перестала быть просто привычкой. Это был один из способов выживания.

Но постепенно контроль начал выскальзывать из её рук, и впервые это не пугало.

Тайрон сам разбирался с охраной и опекой. Элеонора занималась Лурье с таким естественным спокойствием, будто мальчик жил здесь с рождения. Виктор решал то, что происходило за пределами особняка. Даже люди, которых Ева прежде едва знала, почему-то считали происходящее не её личной проблемой, а общей.

Для неё это было почти непривычно.

В доме Мачадо Лурье всегда окружали няни, распорядок и бесконечные правила. Мальчика любили, в этом Ева не сомневалась, но любовь там почему-то тоже подчинялась расписанию. Завтрак, занятия, прогулка, уроки, сон. Детская находилась в дальнем крыле, чтобы детский шум не мешал взрослым. Если Лурье хотелось побежать по лестнице, его одёргивали. Если он слишком громко смеялся, ему напоминали о манерах.

Здесь он за несколько дней словно наверстывал всё упущенное.

Рыжая макушка мелькала по всему дому. Лурье забирался в библиотеку, таскал тяжёлые книги, строил из них крепости, выпрашивал на кухне печенье, бегал по саду и однажды едва не устроил войну с голубями. Прислуга сначала пыталась соблюдать серьёзность, потом капитулировала. Элеонора вообще будто ждала появления ребёнка все последние годы и теперь использовала возможность на полную.

Самым удивительным оказался Тайрон.

Ева до сих пор не могла привыкнуть к тому, что человек, одного имени которого хватало, чтобы заставить директоров крупных компаний менять тон разговора, совершенно спокойно сидел на ковре и строил с Лурье домики из лего. Мальчик называл его дедом, несмотря на все попытки Тайрона объяснить, что никакой он ему не дед. Через несколько дней мужчина перестал поправлять.

Всё это Ева наблюдала с осторожностью человека, который слишком часто видел, как хорошее внезапно заканчивается. Иногда стояла в дверях библиотеки и смотрела, как Элеонора читает Лурье старую детскую книгу. Иногда задерживалась возле кабинета Тайрона, услышав внутри детский голос. И каждый раз ловила себя на одном и том же ощущении: ей приятно.

Просто приятно.

Без цены, которую придётся платить потом. Наверное, именно это казалось самым подозрительным.

Когда-то и сама Ева была совсем другой. Полной манер, как переполненная чаша, из которой иногда даже выплёскивалось пренебрежение. Она умела правильно сидеть, правильно смеяться, правильно держать чашку. Ещё девочкой знала, какое платье подходит дневному приёму, когда позволительно первой заговорить со старшим мужчиной и насколько глубоко следует склонить голову при знакомстве с женщиной значительно выше положением.

Она даже кривила нос, когда видела, как какая-нибудь сеньорита позволяла себе слишком громко выражаться или надевала юбку короче допустимого.

Теперь это казалось почти смешным.

Ева была правильной папиной дочкой, и много лет злилась на отца за то, каким получилось её воспитание. Только намного позже поняла, что он просто не знал, как воспитывать девочку один. Отец был умным мужчиной и прекрасно осознавал пределы собственных возможностей, поэтому поступил так, как поступал в бизнесе: нашёл людей, которые, по его мнению, разбирались лучше. В доме появился целый табун гувернанток, учительниц и манерных перечниц, каждая из которых считала своим долгом объяснить маленькой Еве, что значит быть настоящей женщиной.

Получилось, пожалуй, даже слишком хорошо.

Отец никогда не хотел сделать из неё фарфоровую статуэтку. Он просто пытался заменить мать тем способом, который понимал сам. Давал Еве лучшее образование, лучшую одежду, лучшие возможности и нанимал лучших людей, способных заполнить то место, которое сам заполнить не мог.

Она поняла это слишком поздно.

К тому моменту отца уже не было.

Его смерть вообще стала той чертой, после которой многое начало меняться. Тогда Ева носила под сердцем Лурье, готовилась к будущему, пыталась быть хорошей женой и почему-то ещё верила, что жизнь постепенно выстроится в понятную прямую линию. Вместо этого привычный мир развалился почти сразу.

Хуже всего было даже не то, что Гильермо бил её. С этим хотя бы всё было понятно. Боль имела начало и конец, синяк постепенно желтел, потом исчезал, а разбитую губу можно было замазать помадой. Намного страшнее оказалось однажды понять, что человек, с которым она жила под одной крышей, несколько лет подряд методично отрезал ей пути к отступлению.

После смерти отца Ева получила то, что тот строил почти всю жизнь: доли в гостиницах, землю, управляющую компанию, счета, недвижимость и множество бумаг, в которых она тогда почти не разбиралась. Отец занимался этим сам. При жизни он несколько раз пытался втянуть дочь в дела, но Ева отмахивалась. У неё был муж, скоро должен был родиться ребёнок, впереди казалась целая жизнь, чтобы научиться всему необходимому. А потом отца похоронили, и вместе с горем на неё свалились нотариусы, директора, юристы, банкиры и папки толщиной в ладонь.

Гильермо оказался рядом.

Он не требовал ничего. Наоборот, был удивительно заботлив. Убирал со стола документы, когда видел, что Ева устала, сам ездил на встречи, говорил, что ей нельзя нервничать, напоминал про беременность. Просил подписать доверенность, чтобы не таскать её по банкам. Потом ещё одну. Несколько решений совета директоров. Соглашение о консолидации семейных активов. Какой-то договор между управляющими компаниями, смысл которого он объяснил двумя фразами: так будет проще платить налоги и привлекать финансирование.

Она подписывала.

Не всё подряд и не будучи полной дурой. У Евы были свои юристы — люди, работавшие ещё с отцом. Только один вскоре ушёл на пенсию, второй неожиданно получил предложение в другой стране, третий заверил её, что ничего опасного в документах нет. Позже Ева узнала, что первый вовсе не собирался на покой, пока его сыну не закрыли старый долг перед страховой дэ Мачадо. Второй получил не просто предложение о работе, а дом, подъёмные и должность в компании, связанной со страховщиками Гильермо. Третий несколько лет спустя приобрёл виллу, которую на одну юридическую зарплату пришлось бы копить до глубокой старости.

Тогда она ничего этого не знала.

К моменту, когда Ева начала понимать, что происходит, гостиницы всё ещё назывались именем Арано, только принадлежали уже не совсем Арано. Недвижимость лежала в одних компаниях, управляющие контракты — в других, торговые марки — в третьих. Часть акций оказалась заложена под кредиты на расширение, несколько объектов выступали обеспечением по обязательствам других компаний группы. Страховая дэ Мачадо гарантировала долги гостиниц, гостиницы гарантировали долги новых проектов. Всё было переплетено настолько плотно, что попытка выдернуть один актив грозила обрушить десяток договоров.

И всё это происходило с её подписями. Вот в чём был настоящий талант Гильермо. Он почти ничего не украл, он сделал так, чтобы Ева сама всё ему отдала.

Когда она подала на развод и впервые потребовала вернуть контроль над наследством отца, Гильермо даже не стал спорить. Улыбнулся и сказал, чтобы она обращалась в суд.

Ева обратилась.

Первые заседания она помнила до сих пор. Полированное дерево, прохладный кондиционированный воздух, запах бумаги и дешевого кофе из автомата в коридоре. Напротив сидели трое адвокатов Гильермо с одинаковыми кожаными папками. Рядом с Евой — двое её собственных. Тогда ей ещё казалось, что факты имеют значение. Наследство отца принадлежало ей до всяких реструктуризаций. Она была дочерью Арано. Отели построил её отец. Гильермо не вложил в их создание ничего.