Наследник $$$ уровня VI (СИ), стр. 42

Бальтасар дэ Мачадо стоял в центре отцовского кабинета. Высокий, сухой, в темном костюме, возраст был ему к лицу. Выцветшие глаза, о которых рассказывал отец, повернулись ко мне и задержались. Он изучал меня, а я его.

— Сеньор дэ Фуэго. — Он слегка наклонил голову. — Ваш отец считает, что я должен повторить перед вами то, что уже произнес. Извольте. Я был не прав, мой дом перешел границу, и я приехал это признать.

Второй раз давался ему куда тяжелее. Голос не дрогнул, но правая рука, лежавшая вдоль тела, сжалась в кулак и разжалась. Человек, не привыкший просить прощения, делал это впервые. Его эмоции можно понять.

— Дон Бальтасар, не вы взорвали мой дом.

Он ждал продолжения, и я продолжил.

— Ваш сын взорвал дом, в котором жили мои люди. Ваш сын прислал ко мне человека с бомбой. Ваш сын шантажировал женщину, которая у меня работает. Вы за него отвечаете, это правда, и извинения главы дома я принимаю с уважением. Но передо мной пусть извиняется тот, кто отдавал приказы. Не вы, а он.

В кабинете повисла тишина, и стало слышно, как за окном в саду журчит фонтан.

Бальтасар не пошевелился и смотрел на меня долго, дольше, чем требовала вежливость, а в его глазах я прочитал не злость, а нечто вроде удивления. Старик приехал сюда к Тайрону дэ Фуэго, к равному, и был готов к его условиям. К условиям мальчишки он готов не был. Я выдержал его взгляд. Это было не сложно.

— Гильермо уже приезжал сегодня.

— К отцу. Не ко мне.

Отец за столом молчал. Спорить со мной он не собирался. Более того, по едва заметному движению его брови я понял, что ход ему понравился.

Бальтасар медленно опустил руку в карман пиджака и достал телефон. Кнопочный, старого образца, из тех, что в Виде уже успели окрестить кирпичами. Набрал номер, приложил трубку к уху и не отвернулся, разговаривал при нас.

— Приезжай. Сейчас. — Пауза на том конце длилась не дольше двух секунд. — Я не спрашиваю. Извиняться будешь перед младшим дэ Фуэго. Да. У тебя полчаса.

Он убрал телефон и снова наклонил голову.

— Мой сын будет через полчаса.

— Тогда ужин, — Тайрон поднялся. — Стол накрыт. Не пропадать же ему.

Ужин больше походил на поминки человека, которого никто за столом не любил.

Длинный стол в столовой накрыли на шестерых. Мать сидела во главе, и за весь вечер попросила передать соль. Отец и Бальтасар расположились друг напротив друга и ели молча, каждый в своём ритме, и звон приборов о фарфор был единственным звуком, доносившимся с их половины стола. Я сидел по правую руку от отца. Ева по левую руку от матери.

Ей идти к столу явно не хотелось. Элеонора уговорила, я это видел по тому, как Ева садилась: спиной к дверям, чуть боком. Она не поднимала глаз от тарелки и отвечала на редкие вопросы матери односложно.

Бальтасар не смотрел в её сторону. Для него она была пустым местом. Хоть и подарила внука.

Я ел и наблюдал. Ева обычно говорила за столом больше всех, вставляла колкости, смеялась, и заткнуть её можно было только едой. Сегодня она молчала. Раз или два она подняла руку, коснулась левой щеки и тут же убрала ладонь под стол, поймав мой удивленный взгляд. Лампа над столом освещала её лицо только с одной стороны.

С ней творилось что-то неладное, и оттого, что я не понимал, что именно, раздражение только росло.

Десерт распорядились не подавать. Отец поднялся первым, Бальтасар за ним, и они вернулись в кабинет. Мать на кухню. Мы с Евой остались в столовой вдвоём.

— Идём, — я показал на дверь в гостиную. — Расскажешь, почему ты сидела с таким лицом, будто я тебе жалованье урезал.

Она поднялась не сразу, потом всё же пошла впереди меня.

В гостиной горели только два торшера, и я нарочно встал так, чтобы свет падал на неё слева. Ева отступила и повернула голову, и я взял её за подбородок, мягко, но так, чтобы она не смогла отвернуться.

Под пудрой на скуле проступало красное пятно. Макияж был профессиональным, явно чтобы скрыть от меня след. Четыре полосы, идущие от виска к уголку рта, и на скуле пятно, где пальцы легли плотнее.

— Кто?

— Никто, — она попыталась высвободиться. — Дверцей шкафа. Виктор, отпусти.

Я отпустил её.

— Гильермо приезжал в обед, — наконец произнесла она.

— Что он сказал?

— Чтобы я не зазнавалась. — Голос у неё сел, и она откашлялась. — Что я здесь на птичьих правах. А потом добавил, что я разучилась смотреть в пол, и напомнил, как это делается. Всё, Виктор. Ничего нового.

Произнесла она это так спокойно, что у меня заныли зубы.

В этом доме, в доме дэ Фуэго, посреди дня, при спящем наверху ребёнке. Приехал извиняться и по дорогеъ ударил женщину, потому что она сидела в гостиной без разрешения. Гильермо не удержался, а потом поехал домой.

— Отцу говорила?

— Нет. И ты не скажешь. — Она впервые за вечер посмотрела мне в глаза. — Они там мирятся. Страховая, суд по опеке. Если ты сейчас расскажешь, всё развалится. Не надо, Виктор.

Я хотел ответить, но не успел.

В холле хлопнула входная дверь, дворецкий произнёс имя, и по каменным плитам застучали шаги.

Плечи у Евы опустились, подбородок ушел вниз, и вся она сделалась как будто меньше, как ребенок, когда в комнату входит пьяный отец.

Гильермо дэ Мачадо прошел через холл мимо распахнутых дверей гостиной, не повернув головы. Высокий, ухоженный, в пальто с поднятым воротником, он шёл к кабинету, как на неприятную процедуру, которую надо перетерпеть и забыть. Нас он не заметил.

Я проводил его глазами до двери кабинета и отправился следом.

Отец уже сидел за столом, Бальтасар в кресле для гостей, с прямой спиной и руками на подлокотниках, Гильермо посреди ковра, там же, где полчаса назад стоял его отец. Пальто он оставил в холле, и теперь на нём был серый костюм, и от него тянуло холодным дорогим парфюмом.

Я сел в свободное кресло у стены, чуть в стороне.

— Сеньор дэ Фуэго, — Гильермо повернулся ко мне и наклонил голову. — Отец передал мне ваши слова, и они справедливы. Я готов их принять.

Дальше он говорил минуты три, и делал это хорошо.

Признал, что применил к деловому спору методы, недостойные старой фамилии. Назвал взрыв в Корсе трагической ошибкой людей, которым он поставил задачу слишком размыто и не проследил за исполнением. Выразил сожаление о пострадавших, поинтересовался здоровьем моих сотрудников и предложил дому дэ Мачадо взять на себя восстановление виллы. Про Еву произнёс отдельно: вопрос опеки над сыном будет решен в суде, как между приличными людьми, и он обязуется не предпринимать никаких шагов вне правового поля.

Всё это было построено и отрепетировано так, что не вызывало возражений, и любой юрист гордился бы такой работой. Даже отец кивнул пару раз.

Слова меня занимали мало, я смотрел в глаза Гильермо дэ Мачадо. Всё это время они были направлены в точку чуть выше моего плеча, туда, где на стене висел портрет деда. Руки его лежали свободно, дыхание не сбивалось, тон оставался ровным, как у диктора, читающего сводку. Гильермо только делал вид, что просил прощения. В его голове это до сих пор была неоправданно высокая цена.

К сожалению, его слова уже для меня ничего не значили.

— Благодарю, — ответил я, когда он закончил. — Услышал.

Гильермо принял это за согласие и отступил к креслу отца.

— Мы признаем, — Бальтасар говорил медленно, — что в этой истории было принято несколько неправильных решений. С нашей стороны. Признаем и не оправдываемся. Но, Тайрон, Виктор, давайте эту историю как-то завершать. Продолжать её бессмысленно. Никто от этого не выиграет.

Он произнёс последнюю фразу и сам в неё не поверил. Я это заметил по взгляду, который он бросил на отца, коротко, снизу вверх. Бальтасар знал, кто выигрывает. Он получал отчеты и читал газеты. Фраза о том, что не выиграет никто, была фальшивой.

Отец сложил руки на столе.

— Мы оба вас выслушали.