Во власти обмана (ЛП), стр. 18

— Я… — Мой голос дрожит, и стыд обдает меня жаром поверх всего остального.

Должно быть, во мне еще осталась способность чувствовать стыд, по крайней мере, когда он смотрит на меня так пристально, кажется, будто видит насквозь, до самых глубоких, самых темных моих мыслей. Тех самых, что держат мое тело в заложниках в его грубой хватке.

— Я… я… я… — издевается он, но в этом нет злобы. Словно я ребенок, которого он пытается проучить самым садистским способом. — Заканчивай то, что собиралась сказать, но лучше бы тебе, блядь, выдать что-то стоящее.

Я качаю головой.

— Я не знаю, что ты хочешь, чтобы я сказала. Я не могу стать другим человеком за те пять минут, что мы знакомы.

Вот и всё. Жаркий стыд покрывается ледяным одеялом ярости. Этот ублюдок думает, что знает меня. Что знает хоть что-то о моей жизни или о том, почему я такая, какая есть.

— Ты ни черта не знаешь обо мне, так что если собрался сбежать, пожалуйста. Тебе не обязательно заставлять меня, чувствовать себя дерьмом по пути к выходу.

Он сужает глаза, и крошечная улыбка мелькает в уголке его рта. Едва заметная, исчезнувшая так быстро.

— Этого я и жду, Malyshka. Мне нужна твоя ярость. Твой гнев. Я хочу чувствовать его на своей коже, когда ты будешь рвать этих ублюдков на куски.

Мои руки дрожат, когда он медленно тянет меня к себе. Его голос теперь едва слышен:

— Мне нужна твоя ярость и, если понадобится, твоя готовность умереть, уничтожая своих врагов.

— Но это не я. Я не убиваю и не причиняю людям боль. Несмотря на то, сколько раз причиняли боль мне самой.

Конечно, кто-то вроде него не смог бы этого увидеть или понять.

Его лицо меняется, рык, вырывающийся из его рта, заставляет меня вздрогнуть, отступая в безопасное место.

— Что, блядь, с тобой не так, что ты не можешь причинить боль тем, кто причинил её тебе? Я не говорил тебе идти и искать невинного. — Он пинает труп на полу, но я не свожу с него глаз. — Он убил бы тебя в любом случае. Черт, он наверняка планировал однажды убить тебя, пока насиловал. У этого человека была смерть в глазах, а ты собиралась просто сдаться и позволить ему это сделать?

Последние слова он выплевывает мне в лицо, его дыхание обжигает мою кожу.

Я отвожу лицо в сторону, чтобы остаться вне досягаемости удара, но он не позволяет мне отступить. Он хочет, чтобы я защищалась от всех остальных, но не от него. Его руки ложатся мне на талию, и я толкаю его в грудь.

— Нет. Разве ты не прочитал мне эту короткую лекцию о смерти, призывая сражаться? Вот это прямо сейчас… и есть то, как я сражаюсь.

На этот раз он по-настоящему усмехается. Но смех мрачный и смертоносный.

— Ты можешь сражаться сколько хочешь, Присцилла. На самом деле, пожалуйста, делай это. Я получу удовольствие, когда ты подчинишься мне раз и навсегда. В тот момент, когда вся борьба покинет твое тело, весь гнев, весь страх, ты отдашься мне. Это то, чего я жду. Так скажи мне, чего ждешь ты?

Слезы горячими влажными дорожками прорезают уже подсохшую отслаивающуюся кровь на моем лице. Он стер немного, но я всё еще чувствовала себя полностью покрытой ею. Я могу только снова покачать головой.

— Я не знаю, чего я жду. Думаю… чтобы боль, наконец, закончилась. Я просто хочу один день, когда меня не унижают и не причиняют боль ради чьего-то удовольствия. Один день.

Он нежно поднимает меня на ноги, пока я шатаюсь на нетвердых ногах.

— Иди сюда.

Мне приходит в голову, что охранники могут войти в любую минуту. Что нам нужно бежать, пока есть шанс. Или, может быть, он сможет бежать, пока я буду отвлекать того, кто придет проверить ситуацию.

Я открываю рот, чтобы предложить этот план, но прежде чем успеваю произнести хоть слово, он зарывается лицом в мою шею, заставляя меня пискнуть. Его нос трется о мои мышцы, не настолько сильно, чтобы причинить боль, но достаточно, чтобы дать понять, что он здесь. Когда его рука обхватывает затылок, я закрываю глаза и дышу. Я не чувствую его запаха. Ничего, кроме резкого металлического привкуса крови, но что-то во мне успокаивается, отпускает и расслабляется, пока он касается моей шеи.

Он делает несколько вдохов, затем отстраняется, глядя на меня сверху вниз.

— Теперь, когда мы можем мыслить яснее, расскажи мне об охранниках.

Мне любопытно, что, черт возьми, только что произошло, но я не могу заставить себя спросить, почему его дыхание на моей шее успокоило нас обоих.

— Обычно здесь дежурит только пара человек. Один охраняет эту зону, другой периодически меняется. Еще могут быть люди снаружи лаборатории. Я не знаю. — Прошло много времени с тех пор, как я запоминала все графики охраны. Я была занята теми, кто охранял камеру Ивана.

Он только кивает и на мгновение смотрит на стену позади меня.

— Сначала давай выберемся отсюда, а потом разберемся со всем остальным.

Молниеносно он поворачивается, хватает ноги мертвого охранника и за секунды срывает с него ботинки, штаны и рубашку. Я едва успеваю разинуть рот, как он надевает всё это на себя и копается в кармане в поисках ключей.

— Давай выбираться отсюда, пока я не сделал то, о чем пожалею.

У меня нет времени задавать вопросы. Он уже берет мою руку в свою, и ведет мимо тела к двери. Затем мы оказываемся в коридоре, и всё вокруг меня словно сжимается, как в погоне на высоких скоростях.

Мы бежим по коридору, он на секунду смотрит на меня:

— Подземный уровень, верно?

Я только киваю и сжимаю его руку крепче. Если мы разделимся, он бросит меня, и я буду мертва через несколько часов. Мой отец не прощает неудач. Длинный коридор пуст, и мы мчимся к стенам из шлакоблоков через лабиринт подземных лабораторий моего отца. Он огромный. Даже я не была в некоторых его частях. А он любит хвастаться мной перед своими друзьями.

Он тяжело дышит передо мной. Несмотря на все мышцы, дни под наркотиками, минимум еды и воды измотали его. Я пытаюсь игнорировать укол вины в груди.

— Блядь, — его голос едва слышен на фоне наших шагов по выкрашенным бетонным полам. — Я бы отдал левое яйцо за чертову лестницу прямо сейчас.

Мы продолжаем бежать, и это похоже на аттракцион. Мне следовало вести его назад тем путем, что я знала, к своей комнате. Но мы оказались бы в ловушке в конце, где охранники остаются между сменами. Неизвестно, сколько их там может спать.

Впереди дверь, я сжимаю его руку и указываю на нее. Его плечи, кажется, расслабляются, когда мы мчимся к ней, но останавливаемся в двух футах от ручки, охранник, только что завернувший за угол, смотрит на нас с открытым ртом.

Иван отпускает мою руку и делает шаг вперед. Я за его спиной и чувствую, как от него исходит угроза. Охранник на мгновение отступает, и это именно то отверстие, которое нужно Ивану, чтобы впечатать его в шлакоблочную стену достаточно сильно, чтобы вырубить.

Иван позволяет мужчине сползти на пол, а затем опирается рукой на стену, тяжело дыша. Черт. Справится ли он?

Его глаза переключаются на мои, зрачки - крошечные точки в ярком свете, после дней в темноте.

Он снова берет мою руку, намеренно переплетая свои пальцы с моими, и ведет к двери.

— Готова выбраться отсюда к чертовой матери?

Я могу только кивнуть, мое сердце так высоко подскочило к горлу, что он должен видеть это в моих глазах.

Дверь, к счастью, не заперта. Она тихо открывается, и мы шагаем на лестничную клетку. Иван придерживает дверь, чтобы она мягко закрылась, затем крадется к перилам, чтобы посмотреть вверх. Мы на нижнем этаже, и скоро кто-то заметит наше исчезновение.

Он оборачивается и прикладывает палец к губам. Тихо. Я умею вести себя тихо. Я киваю и позволяю ему молча вести меня вверх по лестничным пролетам. Он останавливается у пары дверей, чтобы заглянуть в небольшое окно.

На третьем пролете мы снова останавливаемся, на этот раз он медленно открывает дверь и тянет меня внутрь, отпуская мою руку, чтобы я могла пройти вперед.

— Веди себя тихо и держись прямо возле меня. Мы должны действовать быстро.