Соседка сверху, стр. 14

— Лидия Сергеевна, вы понимаете, по какому поводу вы здесь находитесь?

— Из-за смерти Виктории Беляевой. Вы... вы сказали, что ее убили.

— Именно. И сейчас мы восстанавливаем хронологию событий прошлой ночи. В период с часа до трех часов ночи где вы находились?

— Я уже говорила вам у себя дома. Я была в своей квартире. Спала.

Максим медленно отошел от окна и оперся руками о край стола, нависая над Лидией.

— Кто-нибудь может это подтвердить? У вас есть свидетели, которые могли бы подтвердить ваше алиби?

У Лидии нет алиби — она была одна дома, и это был неоспоримый, пугающий факт.

— Нет. Я живу одна. Я недавно развелась и переехала в эту квартиру только позавчера. Вы же сами видели, у меня даже вещи не разобраны. У меня нет алиби. Но это не значит, что я бродила по крышам и убивала людей!

Соколов застучал по клавишам, методично вбивая ее слова в протокол. Сухой треск клавиатуры отдавался в висках Лидии глухой болью.

— Это значит лишь то, что вы находились в здании, где было совершено убийство, и никто не может подтвердить ваши слова, — бесстрастно констатировал Максим. — Более того, Лидия Сергеевна, у вас был мотив.

— Мотив?! — Лидия вскинула голову, ее глаза вспыхнули. — Какой к черту мотив? Я знала эту женщину два дня!

— За два дня можно многое успеть, — Максим сузил глаза. — Например, устроить публичный конфликт накануне ночью. Мы опросили консьержа. Он подтвердил, что вы бегали на пятнадцатый этаж. И я сам, лично, слышал, как вы кричали на лестнице: «Однажды это плохо кончится». Кричали вы это после ссоры с Беляевыми, после того, как вас, по вашим же словам, выставили за дверь. Вы были унижены. Вы были в гневе. У вас — публичный конфликт с жертвой, и это железобетонный мотив.

Лидия почувствовала, как земля уходит из-под ног. Ее собственная профессиональная деформация, ее стремление помочь, обернулись против нее.

— Вы переворачиваете всё с ног на голову! — горячо возразила она, подаваясь вперед. — Да, я поднялась туда, потому что услышала крик Виктории! Я испугалась за ее жизнь! Ее муж... вы бы видели его глаза! Он пугает. Виктория была в ужасе, она была загнана в угол, но боялась принять помощь. Она накричала на меня, чтобы спасти себя перед ним. А моя фраза... Поймите, майор Орлов, я кризисный психолог. Я работаю с жертвами домашнего насилия. Я видела паттерн поведения. Моя фраза была не угрозой, а констатацией факта! Я понимала, что их токсичные отношения приведут к трагедии!

— И решили ускорить эту трагедию? — встрял Дима Соколов, не отрываясь от монитора.

— Нет! — Лидия ударила кулаком по столу, забыв о самоконтроле. — Я вернулась в квартиру и легла спать! Я не убивала ее!

Максим долго смотрел на нее. Его взгляд был тяжелым, пронизывающим. В нем читалась странная смесь профессионального подозрения и глубокого, личного сожаления. Он выпрямился, сунул руку во внутренний карман куртки и достал небольшой прозрачный пластиковый пакет — зип-лок для улик.

Он бросил пакет на стол прямо перед Лидией.

— Допустим, я вам верю, — тихо произнес Максим. — Допустим, конфликт на лестнице был случайностью. Допустим, вы действительно просто сердобольная соседка. Тогда объясните мне вот это.

Лидия опустила глаза. Внутри пластикового пакета лежал небольшой, безупречно белый прямоугольник плотного картона с золотым тиснением.

«Морозова Лидия Сергеевна. Семейный и кризисный психолог. Конфиденциально». И номер телефона.

Это была ее визитка.

Главное, что нашли оперативники в сумочке погибшей, с которой та вышла на балкон в свою последнюю ночь, — это ее визитка психолога.

Воздух в кабинете внезапно закончился. Лидия почувствовала, как комната начинает медленно вращаться. Кровь отхлынула от лица, и она физически ощутила, как бледнеет. Ее сердце сделало судорожный кувырок и забилось где-то в горле, мешая дышать.

В сумочке погибшей находят ее визитку. Визитку, которую Лидия дала Виктории... нет, «Валерии» в своем кабинете. Женщине в черных очках и платке, которая пришла к ней в состоянии острого психоза, рассказывая о криминальных схемах мужа, об отмывании денег через фиктивные квартиры и о том, что боится за свою жизнь.

«Если я приду в полицию, через час копия моего заявления будет лежать на столе у Романа», — вспомнила Лидия слова Виктории.

И вот теперь полиция сидит перед ней. И требует ответов.

— Мы нашли это в ее личной сумочке, — голос Максима звучал как приговор. — В той самой, с которой она вышла на террасу. Среди помады, ключей и телефона. Она хранила ее в потайном кармашке. Зачем светской львице, жене миллионера, визитка соседки снизу, с которой она, по вашим словам, была едва знакома?

Тишина в допросной стала абсолютной, звенящей. Дима перестал печатать. Оба оперативника смотрели на нее, ожидая ответа.

А Лидия молчала. В ее голове шла отчаянная, страшная борьба.

Она знала правду. Знала, что Роман Беляев — монстр, а его финансовый директор Величко отмывает грязные деньги. Знала, что Виктория искала у нее не только психологической помощи, но и защиты, оставив записи сессий как страховку. Если она сейчас скажет: «Да, она была моей клиенткой, она приходила ко мне под вымышленным именем, потому что ее муж — преступник», это может дать следствию новый вектор.

Но что последует за этим?

Во-первых, она не имеет никаких доказательств, кроме зашифрованных диктофонных записей сумасшедшей, забитой женщины. Для Беляева, у которого, по словам той же Виктории, всё схвачено в силовых структурах, раздавить психолога-одиночку ничего не стоит.

Но было и нечто большее. Нечто фундаментальное, что составляло саму основу личности Лидии. Профессиональная этика. Лидия была связана профессиональной этикой и врачебной тайной. Она давала клятву. Кабинет психолога — это исповедальня. То, что сказано там, не может быть использовано против клиента или передано третьим лицам без его согласия. Даже если клиент мертв. Раскрыть тайну Виктории сейчас означало предать саму суть своей профессии, превратиться в доносчика, нарушить базовый закон конфиденциальности. Лидия не могла объяснить происхождение визитки и характер их отношений.

Она сжала руки в замок, так сильно, что ногти впились в кожу.

— Я... я не знаю, как она у нее оказалась, — выдавила Лидия, глядя не на Максима, а на стол.

— Вы не знаете? — Максим саркастически приподнял бровь.

— Возможно, она взяла ее на ресепшене. Или консьерж дал. Я оставляла несколько штук Геннадию Палычу, когда заезжала.

Это была ложь. Жалкая, очевидная ложь, сшитая белыми нитками. Она ни разу не давала свои визитки консьержу.

Максим тяжело оперся о стол обеими руками, приблизив свое лицо к ней. Его стальные глаза метали молнии.

— Вы держите нас за идиотов, Лидия Сергеевна? Мы проверили. Консьерж не давал ей никаких визиток. Эта карточка новая, не помятая, она не валялась в кармане. Она была спрятана. Вы лжете мне в лицо. Почему? Что вас связывало? Вы были любовницами? Вы шантажировали ее? Или, может, вы были ее тайным психоаналитиком, и она рассказала вам то, за что вы решили ее скинуть с балкона?!

— Не смейте! — вскрикнула Лидия. Слезы бессилия навернулись на глаза, но она волевым усилием заставила их высохнуть. — Не было никакого шантажа! И я ее не убивала!

— Тогда скажите правду! — почти сорвался на крик Максим. Его выдержка дала трещину. Он не хотел ее давить, он хотел, чтобы она помогла ему вытащить ее из этой ямы, но она с упорством самоубийцы продолжала копать себе могилу. — Откуда у Беляевой ваша визитка?! Какой характер носили ваши отношения?!

— Я не могу вам сказать, — прошептала Лидия, отворачиваясь к стене. — Я не могу объяснить происхождение визитки. Я просто... не могу. У меня есть профессиональные обязательства.

Со стороны это выглядело чудовищно. Для Димы Соколова, хладнокровно фиксирующего каждое слово, и для Максима Орлова, ее молчание и путаные объяснения выглядели как чистосердечное признание пополам с откровенной ложью. Подозреваемая отказывается сотрудничать, юлит, прикрывается какими-то мифическими «обязательствами», имея на руках мотив, отсутствие алиби и прямую улику, связывающую ее с жертвой.