Держать (СИ), стр. 39

Он спросил не про значок. Он спросил про другое — просто потому, что разговор пошёл и потому что в этом углу говорили про всякое.

— Тут люди пропадают?

Хэн посмотрел на него поверх огня.

— Тут-то? Тут нет. Тут выбрано.

— А где?

— Ну где. — Хэн поворошил угли. — Есть места.

— И что там?

— Ничего. В том и дело.

Он сказал это без всякого выражения, как говорят про погоду, и Мин понял, что попал не в тайну, а в общее знание, которого просто не было в Худых Ключах.

— Как это — ничего?

— А так. Идёт человек и не пришёл. Ни тела, ни крови. Собаки берут след и на ровном месте встают.

Мин не пошевелился.

— Вот прямо на ровном?

— Прямо на ровном, — сказал Хэн. — Покрутятся и садятся.

Он спросил, как это называется.

Хэн сказал не сразу — сначала пожал плечами, потом сплюнул в костёр, потом сказал:

— Шов.

— Что?

— Шов, говорят. Книжник так говорит, и на тракте так говорят, кто знает. — Он подумал. — По-нашему просто «дурное место», а книжник поправляет: не дурное, говорит, а шов. Дурное — это где грязь. А тут не грязь, тут прореха.

— Прореха куда?

Хэн посмотрел на него так, как смотрят на человека, который спрашивает лишнее.

— А я почём знаю, — сказал он. — Никто не знает. Оттуда не возвращались.

— Никогда?

— На моей памяти — нет. И отец не рассказывал.

Он подкинул в костёр и добавил:

— Спорят, помирают они там или живут. Одни говорят — сразу конец. Другие — что уносит и живут где-то. Проверить некому.

Мин сидел и держал руки на коленях и следил за тем, чтоб они не двигались.

У него внутри в эту минуту происходило то, чего он потом не сумел описать даже себе.

Двенадцать лет у него была дыра, и в дыре не было ничего: ни объяснения, ни имени, ни того, у кого спросить. Он в девять лет прошёл семь тысяч шагов и посмотрел на пустой склон своими глазами и не нашёл там ровно ничего, и с тех пор носил это как носят камень за пазухой.

А оказалось, что у этого есть слово.

Короткое, будничное, известное четверым мужикам, которые копают железо и говорят о нём между делом, как о ямах на дороге. Слово, которое в Худых Ключах не знал никто, включая знахарку, и которое ему за двенадцать лет не сказал ни один человек, потому что сказать было некому.

Оно ничего не объясняло.

Оно не говорило, куда, и не говорило, живы ли, и не говорило, можно ли дойти.

Оно говорило одно: это бывает, и бывает не с ним одним, и бывает так давно, что успело завестись название.

Этого оказалось больше, чем всего, что он получил за десять лет счёта.

Он спросил ещё две вещи и на этом остановился, потому что чувствовал, что если спросит третью, то Хэн заметит.

Первое — далеко ли ближайшее такое место.

Хэн сказал, что не знает и знать не хочет, а слыхал, что за Собачьими Зубами есть, и ещё где-то к северу, и что их не ищут.

Второе — знает ли книжник больше.

— Книжник, — сказал Хэн, — знает всё. Он за то и платит.

Мин запомнил и это.

Уходил он на пятый день.

Он унёс с собой три вещи, и все три весили меньше фунта.

Первую он выменял у Хэна за нож — за свой нож, который правил девять лет. Это был обломок с меткой, той самой, за которую книжник платит вдвое, и Хэн отдал его, потому что нож был хороший, а обломок мелкий и битый.

Вторая была доска — плаха в локоть, с тридцатью четырьмя значками по лицу и с зарубками счёта по обороту. Она весила больше, чем всё остальное, и он нёс её шесть дней.

Третьей было слово.

Обратно он шёл шесть дней и почти всю дорогу считал.

Он считал ряды: семь, и два широких промежутка, между третьим и четвёртым и после седьмого. Он считал по своей лестнице и не мог понять, куда её приложить, потому что не знал, где у столбов низ, а где верх, и есть ли у них вообще низ и верх.

Он считал, сколько будет стоить грамота и где её взять.

Он считал, сколько до Собачьих Зубов.

А в предпоследний день он поймал себя на том, что уже второй час считает совсем другое: сколько лет было матери, когда она пропала, и сколько было бы теперь.

Он сбился на этом месте и дальше не пошёл, потому что не знал, зачем считает.

Старик был жив.

Он сидел у навеса, и было видно, что ему хуже, чем в феврале, и что баба заходила не раз в четыре дня, а реже.

Он посмотрел на пришедшего.

— Ну?

Мин поставил мешок.

— Там разметка, — сказал он. — Семь и два разрыва.

Старик кивнул, как кивают тому, чего не поняли и не собираются понимать.

— И слово, — сказал Мин.

— Какое?

— Шов.

Старик перестал перебирать.

Он сидел неподвижно секунды три, и Мин, глядя на него, впервые за десять лет не мог понять, что у того на лице.

— Кто сказал? — спросил старик.

— Копальщик. На Столбах.

Старик помолчал ещё.

— Ну, — сказал он. — Значит, пора.

И больше в тот вечер не сказал ничего, и на другой день тоже, и Мин спрашивал трижды и трижды получил «после».

Глава девятнадцатая. Плешь

Старик заговорил через четыре дня, сам, вечером, без всякого повода.

— Я туда ходил, — сказал он. — Тогда.

Мин отложил работу.

— На дальний ключ?

— На другой день после того, как искать перестали. Один пошёл.

Он сидел, положив руки на колени, и смотрел не на Мина, а в стену.

— И что?

— Пусто было.

— Там и сейчас пусто. Я в девять лет ходил и в этом году проходил.

— Не так пусто.

Старик замолчал и молчал долго, и Мин видел, что он не молчит, а ищет.

— Везде пусто — это когда ничего нет, — сказал он наконец. — А там было, как будто взяли. Понимаешь?

Мин не понимал.

— Как из горшка вылили?

— Нет. — Старик поморщился. — Вылили — остаётся мокро. А там сухо. Как будто… — Он поднял руку и опустил. — Ну не могу я.

Он попробовал ещё дважды и оба раза бросил на середине фразы.

Мин ждал терпеливо. Он за десять лет привык и знал, что если ждать и не подгонять, то иногда выходит.

В тот раз не вышло.

Зато старик сказал другое, и сказал внятно.

— На Плешь не ходи.

— Я и не хожу.

— Ты пойдёшь.

Мин посмотрел на него.

— Почему?

— Потому что ты считаешь, — сказал старик. — А там считается складно.

Это была самая длинная и самая точная мысль, которую Мин от него слышал, и он её тогда не оценил.

— Что там?

— Ничего хорошего.

— Это не ответ.

Старик подумал.

— Там его много, — сказал он. — Того самого. Земля им набита.

— Какого «того самого»?

— Ну. Зелёного.

Мин выпрямился.

Он ждал этого слова десять лет — с того дня, как старик сказал, что зелёное из тебя выходит, и не сказал больше ничего. Он поставил его в свою лестницу и оставил на нём дыру, и дыра стояла до сих пор.

— Там его много?

— Полно. По колено.

— И его не берут?

— Не берут.

— Почему?

Старик открыл рот и закрыл.

Он сидел и искал слова, и Мин впервые видел, как он ищет их с усилием, а не отмахивается. Он даже начал: «Оно как бы…» — и остановился.

— Оно чужое, — сказал он наконец.

— В каком смысле чужое?

— В таком. Не твоё.

— Так там и трава не моя, — сказал Мин. — И заяц не мой. Я их беру.

Старик посмотрел на него, и в этом взгляде было что-то, чего Мин прочесть не смог.

— Ну да, — сказал старик. — Не могу я.

И встал, и пошёл спать.

Мин просидел за столом до полуночи и разбирал.

Он разложил всё сказанное на части, как раскладывал признаки, и посмотрел, что годится.

«Там его много». Это годилось. Это было сведение, и сведение точное: место, где лежит то, чего у него нет на лестнице.