Держать (СИ), стр. 38
Столбы Мин увидел с гряды на третий день и в первую минуту не понял, что видит.
Он ждал развалин — стен, обломков, чего-нибудь вроде того, что бывает от избы, когда она сгорит.
Внизу, на плоском, стояли столбы.
Их было много — он потом сосчитал и получил сто девять целых и ещё десятка два обломанных, — и стояли они рядами, и ряды шли ровно, и между рядами были одинаковые промежутки.
Каждый столб был выше сосны и толщиной в три обхвата.
Они были не из камня и не из дерева. Мин подошёл к первому, положил ладонь и отдёрнул: столб был тёплый. Февраль стоял морозный, ветер шёл низом, у него самого пальцы не гнулись — а серая гладкая поверхность была тёплая, как бок печи через сутки после топки.
Он проверил на втором и на пятом. Одинаково.
Он обошёл один кругом и не нашёл ни шва, ни стыка, ни следа обработки. Столб был цельный, будто вытек и застыл.
И он был новый.
Вот это Мин отметил позже всего и удивился больше всего. Двести лет тут копали, ломали и жгли костры под самыми основаниями — он видел копоть, — а серое не выщербилось, не потрескалось и не стёрлось. Копоть лежала сверху и стиралась ладонью, и под ней было гладко.
Он поскрёб ножом. Нож не взял.
Он ударил обухом — не сильно, — и звук вышел глухой и короткий, будто бил по земле, а не по столбу в три обхвата.
Ничего между ними не стояло. Что стояло когда-то, унесли: земля вокруг была перекопана и перекопана многократно, ямы шли поверх старых ям, и в отвалах лежала битая порода, черепки и палая листва.
Он спустился и пошёл по рядам, считая.
Промежутки между столбами были одинаковые. Между рядами — тоже.
Кроме двух мест.
Он нашёл их к вечеру, обойдя всё поле дважды.
В двух местах ряд шёл, шёл — и промежуток был шире. Не вдвое, а меньше, примерно в полтора раза, и он вымерил это шагами трижды, потому что не поверил.
Между третьим и четвёртым рядом.
И между седьмым и восьмым.
Он стоял в этом широком промежутке, когда стемнело, и не двигался.
Три щепки и два пропуска.
Он сел прямо там, на землю, и стал выкладывать заново — не щепками, а тем, что было под рукой: камешками. Он выложил семь. Потом восемь. Потом посмотрел на выложенное и на ряды, и они сошлись.
Семь рядов, и между третьим и четвёртым шире, и после седьмого шире.
А та железка была та же лестница, только в руке.
Копальщиков там жило четверо.
Они стояли лагерем в дальнем углу поля, под навесом из тех же серых обломков, и жили там с осени до весны, а летом уходили: летом трава и не видно, где рыто.
Приняли его без радости и без вражды. Он принёс с собой мяса, и мясо решило дело.
Три дня он копал вместе с ними, потому что иначе там делать было нечего, и потому что копальщик, который не копает, вызывает вопросы.
Работа была тупая и тяжёлая.
Копали у оснований, куда ещё не добрались, — а не добрались только там, где предыдущие бросили, а бросили они там, где земля хуже. Слой шёл мёрзлый на полтора локтя, потом талый, потом опять что-то каменное. Долбили, выбирали, просеивали руками, потому что сита не было.
За три дня вчетвером взяли: пригоршню железных обломков, восемь кусков серого — мелких, с ноготь, — и черепки, которые никто не брал.
Ели раз в день. Спали под навесом, на лапнике, вповалку, и Мин впервые в жизни ночевал вплотную к чужим людям и первую ночь не спал вовсе.
Разговаривали мало и всё об одном: где рыть, кто где рыл, сколько дал книжник в прошлый раз.
К нему приглядывались.
На второй день младший спросил, откуда он, и Мин сказал: из-за Ключей, от травника. Это подошло — травник объяснял и мешок, и то, что парень не пьёт.
А на третий старший, Хэн, сказал ему у костра:
— Ты за чем пришёл-то?
— Смотрю.
— Смотришь. — Хэн пожевал. — Ты вторые сутки на столбы лазишь. Там нет ничего, там до тебя лазили двести лет.
— Я не за железом.
— А за чем?
Мин помолчал и сказал правду, потому что врать было хлопотнее:
— Там значки. Я хочу их запомнить.
Хэн посмотрел на него, потом на остальных, и остальные посмотрели тоже.
Потом он сказал:
— Ну запоминай.
И больше его не трогали, а между собой, как Мин слышал, называли его после этого не иначе как «травников блаженный». Ему это было безразлично: его называли так всю жизнь и разными словами.
На столбы он лазил в те же три дня, до света и после темноты.
Метки были на каждом.
Не рисунки и не узоры — ровные значки, вырезанные на высоте головы, шедшие в строку. Он нашёл их на первом же столбе и потом два дня обходил все сто девять и смотрел.
Он не мог их прочесть.
Он даже не знал наверняка, что это письмо; он решил, что письмо, потому что значки повторялись и повторялись не как попало, а группами, и группы шли слева направо ровными строками.
Он взялся за это так же, как брался за травы.
Сперва он разделил значки — отделил один от другого и убедился, что их конечное число. Он обошёл двадцать столбов, выписывая новые, и на восемнадцатом новые кончились.
Их было тридцать четыре.
Он вырезал их на доске — на плахе от старого навеса, которую нашёл в отвале, — в один ряд, все тридцать четыре, и с этой доской ходил дальше, и сверял с ней. Резать пришлось мелко и криво, но узнать было можно.
Потом он стал считать.
Он считал, сколько раз какой встречается, и вёл это зарубками на обороте доски. За два дня он обошёл шестьдесят столбов и сложил.
И вылезло вот что.
Значки шли группами, и группы отделялись промежутком чуть шире обычного. Значит, это не рисунок и не узор. Значит, каждая группа — что-то отдельное, и промежуток стоит для того, чтобы их не путать. Так же, как он сам оставлял на колышке пробел между верхним рядом и нижним.
Групп было много, а значков тридцать четыре. Значит, одни и те же значки складывались в разные группы.
Значит, значок — не вещь, а часть вещи.
Он на этом остановился и просидел так, наверное, час, потому что понял, что смотрит на то же самое, что делает сам: тридцать четыре знака, из которых собирается всё, — как из семи цветов собиралась вся деревенская речь, а из десяти цифр весь его счёт.
Дальше пошли мелочи, и мелочей он набрал много.
Три значка встречались вчетверо чаще прочих. Один никогда не стоял в начале группы. Два всегда стояли рядом и никогда порознь. Одна группа из пяти значков стояла первой на каждом столбе без исключения, и стояла на всех ста девяти.
И одна короткая группа — из двух — встречалась на столбах третьего ряда вчетверо чаще, чем где бы то ни было.
Он нашёл в этом порядок и не нашёл смысла.
Это было самое обидное, что с ним случалось за десять лет: перед ним лежало написанное, оно было целое, никто его не стёр и не спрятал — и оно молчало, потому что читать он не умел.
Он подумал тогда впервые в жизни, что надо выучиться грамоте, и подумал об этом как о работе: год, может, полтора.
Старшего копальщика звали Хэн, и он один из четверых знал что-то.
Он показал Мину это на второй вечер, сам, потому что мальчишка — так он называл девятнадцатилетнего — три дня лазил по столбам и не брал железа, а это было странно, а странное копальщики любят обсуждать.
Хэн вынес тряпку с обломками.
— Вот эти он берёт, — сказал он. — Смотри.
На обломках были те же значки. Хэн показал пальцем на один и сказал:
— Вот с таким берёт вдвое.
— А что это?
— Не знаю. Он говорит слово, я не помню.
Мин попросил показать, где на столбах стоит этот значок, и Хэн повёл его.
Значок стоял на четырёх столбах из ста девяти.
Все четыре были в двух широких промежутках. Два в одном, два в другом.
Мин просидел ту ночь у костра и почти не спал, и под утро спросил.