Звезды над Кореей: Хроники утраченной истории, стр. 6

Стоя перед надгробием, мы делаем десятки снимков. Холодное январское солнце светит нам в глаза. Кики бежит наперегонки с Оуэном по главной лестнице, которая ведет на верхний уровень захоронений, где лежат южнокорейские патриоты. Ей почти удается поймать брата. Дети так долго стояли без движения – пусть побегают.

Пока развеивали прах моих родителей, я не обронила ни слезинки. Я иссохла, как пустыня. Но вернувшись домой, я выплакала свою долю слез. Это случалось в минуты, когда я оставалась наедине с собой – вела машину, гуляла с собакой, просовывала карту в щель терминала в сетевом магазине Trader Joe’s. И в конце концов чаша моя опустела.

Перезахоронение

Сегодня моего деда, Ли Чхольха, похоронят во второй раз.

12 октября 1995 года. Национальное кладбище в Тэджоне, в Южной Корее. Минуло почти 60 лет с того дня, как дедушка был похоронен в первый раз. Тогда, в 1937 году, мой прапрадед смотрел, как останки его двадцатисемилетнего сына опускают в могилу на склоне горы – в ту могилу, которую пожилой глава семьи предназначал для себя самого.

В этот раз гроб окружают офицеры в парадной форме. Они салютуют, воздавая честь покойному.

Сейчас Корея уже является независимым государством. И пусть даже страна рассечена надвое, зато она больше не колония Японии.

На новых похоронах присутствуют старший сын умершего, его невестка, внучка и внук – все они только что совершили трансатлантический перелет из Соединенных Штатов.

И в этот раз моего деда сопровождают в могилу почести, а не позор.

На похоронной фотографии – это единственное фото, которое осталось от покойного, – запечатлен мой девятнадцатилетний дедушка, которого я никогда не знала. Видно, что он опустошен и потрясен – потрясен своим арестом. Веки у него отяжелели от усталости, волосы коротко острижены (не знаю, сам он сам сделал такую стрижку или его остригли тюремщики). Отсутствие волос подчеркивает, какой у него большой квадратный лоб. Это фамильная черта, которая перешла по роду к моему брату Эду – он только что выпустился из университета и сейчас как раз в том же возрасте, что и юный дедушка на фотографии. Именно Эду сегодня выпала честь нести вставленное в рамку фото нашего деда под палящими лучами раннего осеннего солнца.

Эту фотографию мой отец отыскал в 1992 году с помощью одного своего однокурсника, вернее с помощью аспиранта, который учился у его однокурсника по Сеульскому национальному университету.

Отчаявшийся. Опустошенный. Широкие плечи дедушки выдвинуты вперед, из-за этого мешковатая роба с зазором отходит от шеи. Щеки еще сохраняют небольшую детскую пухлость. Углы сомкнутого рта опущены. А вот надпись на ленте, которая повязана через плечо, исчезла. Это мой отец замазал ее корректирующей жидкостью.

Пока мы с папой шагаем вслед за Эдом по большой лестнице, которая ведет на верхний уровень кладбища, я спрашиваю у отца, почему он отредактировал фотографию. «Это было неприлично», – шепчет он в ответ. Я начинаю спорить. Может, он пытался таким образом сохранить лицо перед родней, скрыть тот факт, что для погребального портрета пришлось взять фото из полиции? Неужели папа до сих пор стыдится того, что его отец сидел в тюрьме и был коммунистом? Тут мама хватает меня за руку и делает страшные глаза – это сигнал, чтобы я закрыла рот. Никаких споров в присутствии родственников! Пока мы ехали в машине, мама и так отругала меня за то, что на мне не юбка, а штаны от пурпурного шелкового костюма – от юбки я отказалась, потому что не хотела в жару надевать колготки.

Во главе процессии шагают солдаты. Они останавливаются перед рядом разверстых могил и синхронно вращают винтовками. Потом военные маршируют прочь, предоставляя родственникам возможность собраться перед могилами предков. Отрывистые выкрики военных команд разносятся уже внизу, в долине. Я пытаюсь перехватить взгляд Эда, чтобы безмолвно подбодрить его, но он всё время упорно смотрит вниз. Я вижу, что он нервничает, беспокоится, робеет. Боится, что может сделать что-то неправильно, поставить всю семью в неловкое положение.

Карточка из тюремного досье моего деда. Лицевая и оборотная стороны. 1930. Фотография любезно предоставлена Национальным институтом истории Кореи

Отец что-то шепчет Эду на ухо. Брат, который обливается потом в своем черном шерстяном костюме, ставит фотографию дедушки на низкий столик, застеленный белой тканью. Потом поворачивается и вопросительно смотрит на отца, ожидая дальнейших указаний. Папа поднимает вверх два пальца. Почти двухметровый Эд покорно опускается на колени и склоняет голову перед портретом. Потом встает и еще раз повторяет поклон. Мой отец и все родственники-мужчины, которые присутствуют на церемонии, следуют его примеру. Мама и все остальные женщины, в том числе и я, стоят позади мужчин, как того требует обычай.

Два дня назад кости моего деда вынули из могилы, находящейся на семейном кладбище. Оно расположено высоко в горах, окружающих город Конджу. Дед, которого я не знала, существует здесь и сейчас в виде скелета, археологического артефакта – его извлекли из деревянного гроба, который уже и сам начал рассыпаться. Это своего рода восстание из мертвых – ради того, чтобы получить второй шанс на увековечение памяти. Кости молодого мужчины превратились в реликвию эпохи, о которой до сего дня никто не хотел вспоминать. Дедушкин скелет, испещренный крапинками и царапинами, теперь покоится в сверкающем серебристом гробу, накрытом южнокорейским флагом. Гроб стоит рядом с низким столиком, на который поставили фотографию.

Хотя надпись на ленте, которую закрасил мой папа, гласила, что дедушка – политзаключенный, отныне он больше не считается государственным преступником. Он уже не наивный паренек из сельской глуши, которого выгнали из школы за то, что он надел традиционный корейский костюм на церемонию по случаю дня рождения японского императора. Не юноша, перебравшийся в Сеул, чтобы влиться в студенческое движение, цели которого он вряд ли полностью понимал. Не преступник, которого схватили, когда он расклеивал подстрекательские листовки, и четыре года держали в тюрьме (мой отец вырос, веря именно в эту версию).

В этот теплый октябрьский день выясняется, что дедушка, которого я никогда не знала, – патриот, националист, борец за свободу, который выступал против власти японцев в те времена, когда Корея являлась колонией империи. Для своей консервативной дворянской семьи он отныне герой и мученик, а вовсе не паршивая овца.

Хотя я старше Эда на шесть лет, произнести речь на церемонии попросили не меня, а моего брата. Он читает по-английски Псалом 23 – тот фрагмент, который больше всего любила моя бабушка. Корейский язык Эд никогда не учил.

«Господь – пастырь мой; я ни в чем не буду нуждаться».

Эд – наследник и помазанник; первый сын первого сына и так далее, на протяжении пятнадцати поколений. На данный момент я решаю не бунтовать против корейского патриархата. В конце концов, мы же в древней стране. Да и вообще, я просто счастлива, что мне не придется скандировать пассажи из Библии – книги, которую я давно отвергла, – перед сборищем родственников, с которыми я едва знакома.

Потом мой отец читает стихотворение, которое начертано на надгробном камне деда. В нем увековечена память о Ли Чхольха, он же Сунъя, что означает «поле звезд» (это подпольная кличка, которую дали ему товарищи):