Звезды над Кореей: Хроники утраченной истории, стр. 5

Папина смерть стала для нас шоком. Я больше не смогу через день звонить отцу по телефону. Он больше не сможет спросить, как прошел у Оуэна матч по американскому футболу, какую остроумную шутку отпустила Кики и как у нее прошел пеший поход. Никогда не увидит Брауни – нашу собаку, которую мы спасли в Корее с мясной фермы. И никогда не осуществит свое самое главное желание: присутствовать на выпускном вечере Оуэна в 2024-м. В том самом году, когда папе должно было исполниться девяносто лет.

А что же мама? Когда я наблюдала ее угасание, растянувшееся на десять лет, мне становилось тошно, как от морской болезни. Она качалась туда-сюда между ясным сознанием и сумеречной помраченностью, пока наконец тьма не взяла над ней верх. К моменту, когда она покинула наш мир, от нее оставались только тело и животный инстинкт выживания. Может быть, для художника это как раз идеальный способ уйти. И хотя взять в руки кисть мама уже не могла, возможно, она мысленно витала внутри абстрактных акварельных пейзажей, которые рисовала на протяжении всей своей жизни.

Когда я училась в старших классах, папа сказал мне, что они с мамой планируют пожертвовать свои тела науке, чтобы от их трупов была какая-то польза.

Я сморщила нос от отвращения. Стала просить: «Пожалуйста, не надо! Я не хочу, чтобы какой-то чужой человек кромсал ваши тела в анатомическом театре. Это гадко, мерзко!»

Я потом так и не поняла, прислушался ли он ко мне – слишком уж много времени у него уходило на то, чтобы что-то решать. Он был безумно медлительным: взвешивал все плюсы и минусы, факты и цифры, отсеивал эмоции и предрассудки – использовал собственную версию научного метода, прежде чем прийти к какому-либо выводу. Возможно, когда мой отец составлял завещание для себя и мамы, он принял в расчет и мою подростковую реакцию. В общем, оказалось, что их нужно кремировать. Вопрос о том, проводить ли прощальную службу в церкви, был оставлен на усмотрение живых.

Половина их праха будет развеяна в США. Другая половина – в Корее. Так решили мы с Эдом. Мама и сердцем, и умом была глубоко связана со своим детством, которое прошло в Сеуле. Это место находилось в самом средоточии ее существа; даже атрофия, поразившая мозг, не смогла вытравить его из маминой памяти. Правда, от Сеула, который она помнила, уже не осталось ничего, кроме парка Тхапголь и дворца Кёнбоккун [5]. Всё остальное погибло во время войны.

Папин же прах следовало развеять над могилами его родителей на Национальном кладбище.

30 декабря 2019 года, в день, когда Кики исполняется одиннадцать лет, мы собираемся в парке Тхапголь, в двух шагах от нашего отеля. Сто лет назад, когда Корея была японской колонией, именно в этом месте зародилось движение за независимость. 1 марта 1919 года Чон Джэён зачитал здесь корейскую Декларацию независимости и призвал толпу к протесту против власти японских колонизаторов.

Я, Кики, Оуэн – мы трое кутаемся в теплые парки фирмы North Face, купленные в аутлете на Гилман-стрит в Беркли. Мы хорошо подготовились: удлиненное нижнее белье, теплые боты, шерстяные носки, шапки. Стив до нашей свадьбы ходил в горы, жил в кемпинге в Высоких Сьеррах, так что у него зимнее обмундирование уже было в наличии. Сегодня утром он вышел раньше нас и уехал вместе с нашими восьмидесятилетними родственниками – только эти старики способны так стойко переносить минусовую температуру. Они, знаете ли, войну пережили, холод для них ерунда.

Четыре года назад, когда мы в последний раз съездили в Корею всей семьей, мы побывали в парке Тхапголь вместе с моими родителями. Мама сказала, что это ее любимое место в Сеуле. После уроков она играла здесь до темноты со своей лучшей подругой Чонхва. Тогда мама еще говорила по-английски, но пользовалась этим языком, только чтобы поделиться каким-то воспоминанием из прошлого, из своей жизни до 1962 года, когда она уехала из Кореи в Соединенные Штаты. Мы попытались отыскать место, где стоял дом ее детства, – где-то за отелем, в котором мы остановились. Мы брели мимо магазинов металлической посуды, ресторанов, где подают блюда из свиной пашины, мимо лавок, торгующих бумагой из шелковичной коры, мимо длинного ряда витрин, заполненных кистями для суми-ё, сделанными из конского волоса. Некоторые из этих «кисточек» были ростом с Кики. Но мама сказала: нет, она ничего здесь не узнает.

Прах моей матери мы решили развеять за лесополосой, вдали от главной аллеи парка. Я заранее проконсультировалась с маминым братом – Осамчхуном, как называют по-корейски дядю по материнской линии. Он сказал, что, строго говоря, развеивать кремационный пепел в публичных местах в Южной Корее запрещено законом, но люди всё равно это делают сплошь и рядом.

Выбрав одну особенно красивую сосну, мы становимся возле нее в кружок. Стив следит за тем, что делается вокруг. Эд звучным баритоном начинает речь – и я невольно вспоминаю, как он пел в душе песни группы Red Hot Chili Peppers, когда был старшеклассником. Да, у моего братишки действительно абсолютный слух.

Оуэн вертится. Он бы предпочел сейчас попинать мячик. Кики смотрит на всё широко распахнутыми глазами. Она унаследовала от бабушки не только азиатскую грушевидную форму лица, но и ее эмпатию – нунчи [6]: девочка сейчас ощущает волны горя, которые испускают тела взрослых. Ей не удалось достаточно близко узнать бабушку, на которую она так похожа. Кики видела мою маму только в дни угасания – она осталась для нее силуэтом с нечеткими очертаниями, полустершимися, как борозды на поверхности мозга, который слишком скудно снабжается кровью.

Мы все произносим по несколько слов. Их мгновенно уносит ветер. Я концентрируюсь на своих родных, которые стоят кружком передо мной, на сосне, на широко распахнутых глазах дочери, на красной парке Оуэна, на холодном ветру, от которого у меня леденеют губы. На эхе, которое раздается, когда комок пепла со стуком ударяется о замерзшую землю. Вот всё и закончилось…

Затем мы пьем чай с десертом в кафе, которое стоит в начале улицы Инсадон, прямо напротив входа в парк. Я там бывала десятки раз, и в каждый мой очередной приход оказывалось, что заведение успело сменить название на новое. Моя мать всегда водила меня туда, потому что любила сладости. Сладкие красные бобы поверх десерта «бритый лед», печенье якква с медовой начинкой, рулет со взбитыми сливками внутри, хрустящие шоколадные круассаны…

И вот сейчас, поминая маму, мы лакомимся десертами и рассказываем байку о том, как Чон однажды в одиночку съела на Рождество целую коробку конфет от See’s Candies – ее самых любимых.

Господин Ким и господин Пак везут нас на Национальное кладбище, расположенное на окраине Тэджона. Дорога занимает около двадцати минут. На месте нас встречают двоюродный брат моего папы (я его зову Аджосси [7]), его жена и их сын Инкюн. Аджосси – сын папиной тети, единственной сестры моего дедушки. Я жила с ним и его женой, когда приезжала в Корею в 2000 году. А Инкюн в это же время гостил у моих родителей в Хьюстоне – там он ходил на курсы английского при университете Райса. Такая вот вышла программа обмена в рамках одной семьи.

Гроб моего деда Ли Чхольха. Церемония перезахоронения.

12 октября 1995 года, Национальное кладбище, Тэджон

Все корейцы всхлипывают, когда Эд развеивает прах моего отца у подножия гранитного надгробия. На нем высечены два имени. Первое – «патриот Ли Чхольха». Рядом, более мелкими буквами, написано: «Мин Гымсун». Это его жена, наша Хальмони. Корейской родне тоже нужно время и место, чтобы оплакать смерть моего отца. Я благодарна тем папиным родственникам, которые смогли присутствовать на церемонии, – среди всей его родни только им было не все равно. У папы не будет никакого ритуала, никаких поминок, никакого иного памятника – только люди, которые хранят его в своих сердцах.