Проклятый Магазин: Чёрная Пятница! (СИ), стр. 60

[ОШИБКА ОБСЛУЖИВАНИЯ: ВРЕМЕННОЙ ПАРАДОКС ИНИЦИИРОВАН]

А потом откуда-то, не из динамика Терминала и не с улицы, а как будто из самого воздуха торгового зала, раздался звук.

Сухой, короткий… Так звучит страница, когда её перелистывают.

Глава 16

Шансонье

Я от неожиданности моргнул.

…За стеклом никого больше не было. Красный дождь стучал по козырьку, в лотке лежала одна капля, стёкшая со шляпы, и всё. Ни плаща, ни бороды, ни пожара в очках. Крыльцо, фонарь, синее небо и мокрый асфальт, на котором даже следов не осталось.

Я ещё раз оглядел улицу через перфорацию. Трамвайные пути пустые. Гаражи пустые. Тишина такая, что слышно, как рассол в банке булькает.

— Толян, ты видел, куда он делся?

— Кто?

— Мишаня твой. С рябиной.

— Да ушёл, наверное. Он такой, покурит и уйдёт. Ты ему зажигалку дал?

— Дал.

— Ну вот. Че ты паришься.

Я посмотрел на Терминал. Красная строчка про парадокс исчезла, экран снова светился зелёным и показывал время 00:04. Дедовские часы на руке показывали то же самое, и это меня слегка успокоило. Хотя, мне казалось, что прошло чуть больше времени… ну да ладно.

Открыл кассовый ящик, чтобы проверить выручку. Денег за зажигалку там не было.

Не понял…

Рулон чековой ленты лежал так, будто с полуночи я не пробил ни одной позиции. Я даже пощупал зажигалки на полке. Все на месте, считая ту, которую я точно положил в лоток пять минут назад.

— Толя, я продавал зажигалку?

— Продавал. Я видел.

— А она на полке.

— Значит, вернул. Мишаня честный.

По козырьку снова застучали капли, гуще. Запахло палёными листьями.

Из-за угла гаражей, со стороны путей, вышел человек в плаще и шляпе. Тот же рост, та же походка, те же красные нити с полей. Он шёл к окошку, как в первый раз, не спеша, прижимая к груди пачку фотографий.

Дошёл. Наклонился к стеклу.

— Я календарь перевернул… а там снова пустота. Брат. У тебя есть календарь? Мне надо перевернуть. И зажигалку дай. Костры сами себя не разожгут.

Слово в слово. Та же интонация, та же трещина в голосе на слове «пустота».

Первое, что делает грузчик, когда видит проблему, это берёт в руки то, что тяжелее. Я нагнулся и достал из-под прилавка швабру.

— Уважаемый. Календарей нет, зажигалок нет, магазин закрыт на инвентаризацию. Идите в переход, там у вас баян.

Он смотрел на меня сквозь стекло. Пожар в очках потрескивал.

— Мне надо перевернуть.

— Переверните где-нибудь ещё. Три месяца назад вся страна перевернула всё что можно и что нельзя. Уже не смешно.

Я стукнул черенком по внутренней стороне двери. Звук вышел глухой и жалкий, как будто я пытался напугать грозу.

Гость исчез. Не ушёл, не шагнул в сторону, а просто перестал быть, и швабра в моих руках сразу показалась глупой палкой.

Дедовские часы показывали 00:04. Терминал тоже показывал 00:04.

Я стоял, смотрел на цифры, и чувствовал, как внутри поднимается тот особенный холодок. Который бывает, когда в накладной не сходится количество мест.

— Толян.

— А?

— Мы застряли.

— Где?

— В четвёртой минуте первого.

Он подумал, посмотрел на укроп.

— Ну и че, нормальная минута. Я в девяносто шестом три дня в понедельнике жил после Нового Года. Просыпался, а всё понедельник и понедельник.

Гость снова вышел из-за гаражей.

На этот раз я его не дослушал. Едва он наклонился к стеклу и открыл рот, я нащупал под прилавком тумблер и надавил.

«Заря» ударила фиолетовым. Сквозь армированное стекло свет показался белым, он залил крыльцо, лоток, шляпу, фотографии. Гость даже не пошатнулся. Стоял в этом свете спокойно, как стоят под душем после долгого дня, и с плаща у него потянулись струйки дыма.

Он тлел. Сначала поля шляпы, потом борода, рябина в ней вспыхнула гроздьями, как гирлянда. Он поднял лицо к прожектору и улыбнулся своей грустной улыбкой.

— Тепло, — сказал он. — Спасибо, брат. Хоть кто-то разжёг.

Плащ осыпался пеплом. Пепел лёг на крыльцо ровной горкой, дождь смешал его с красным в грязь, и фотографии, которые он прижимал к груди, упали в эту грязь и остались лежать сверху, целые.

Я убрал палец с тумблера ровно на третьей секунде. Сердце стучало, лампа над окошком остывала с тонким звоном.

Раздался бумажный звук перелистываемой страницы. Крыльцо стало чистым, пепел исчез, фотографии тоже. Из-за гаражей вышел человек в плаще.

Дедовские часы и терминал показывали 00:04.

— Ладно, — сказал я вслух. — Не бить. Не жечь. Понял.

На четвёртый раз я решил молчать. Сел на табурет за прилавком, взял конспект по логистике и сделал вид, что в ларьке нет ни окошка, ни гостя, ни красного дождя. Обычный вечер, обычный кассир, обычный сопромат.

Мишаня стоял. Просто стоял у окошка, наклонив голову, и ждал, а дождь стекал с его шляпы в лоток. Через полчаса лоток наполнился до краёв и капли стали переливаться на бетон.

В зале становилось жарко. Сначала я решил, что это обогреватель, и выключил его. Потом пощупал стену, и стена оказалась тёплой, как батарея в ноябре. Телефон показывал за окном плюс тридцать один.

Пакеты с чипсами на стеллаже вздулись первыми. Они надувались медленно, как подушки безопасности в замедленной съёмке, и один лопнул с хлопком, разбросав паприку по плитке. Котя подпрыгнул, шикнул на чипсы и залёг под прилавок, вытянувшись на кафеле, где ещё оставалось хоть немного прохлады.

Хлеб пожелтел. Я смотрел на батоны в упаковке и видел, как корка идёт трещинами, как желтеет, сохнет, сворачивается по краям. И вот уже на полке вместо хлеба лежат сухие листья, кленовые, с прожилками, а пакет висит на них пустым мешком.

В холодильнике за стеклом что-то щёлкнуло. Потом ещё раз, и я понял, что это крышки на бутылках с пивом отскакивают от давления. Пиво кипело. Мелкими пузырями, как чайник перед свистком.

Воздух пошёл дымом. Не от чипсов и не от холодильника, а тем самым дымом от палёной листвы, который до этого тянуло только через вентиляцию. Теперь он был везде, я закашлялся и полез под прилавок за тряпкой, чтобы дышать через неё.

Тень моя, между прочим, кашлять не стала. Голову держала ровно. Принципиальная моя.

Из банки на прилавке донесся хрип. Я поднял голову и увидел, что рассол пожелтел, стал цвета дешёвого коньяка из ларька у вокзала, а Толик в этом рассоле закатил глаза и медленно, с чувством, тянул что-то про северный ветер, этап и колючую проволоку. Пел он мимо нот, но с душой, а голос из банки шёл гулкий, будто из подземного перехода.

— Толя. Толян, ты чего?

— … по тундре, по железной дороге… — ответил Толик и не открыл глаз.

Я задыхался. Дым стоял до потолка, лопнул второй пакет, в холодильнике брызнуло стекло. Гость за окном стоял неподвижно, и в его очках рябины горели уже так ярко, что армированное стекло над лотком начинало плыть по краям, как леденец на солнце.

Я врубил Зарю, сжигая Мишу дотла…

Шелест бумаги…

Дым исчез. Чипсы лежали ровно. Хлеб был хлебом. Рассол в банке пришёл в норму, и Толик хлопал глазами и спрашивал, чего я на него так пялюсь. За гаражами появился человек в плаще.

Дедовские часы показывали 00:04.

На экране, под временем, где раньше стояла дата, что-то мигнуло. 03.09.2026. Потом строчка дёрнулась и стала 03.09.1993. Потом год исчез вовсе, и вместо него встал лежащий на боку знак бесконечности, который на зелёном экране смотрелся как очень усталая восьмёрка.

Я сел на табурет и заставил себя думать.

Так… Временные Правила висят на стене. Два пункта. Скидка и календари. Про второе сентября там ни слова, никто не запрещал произносить эту дату, и значит, это не нарушение, за которое Магазин карает. Это просто ошибка обслуживания. А ошибки обслуживания… ну, исправляются обслуживанием.