Род в минусе: Аудит фамильного позора (СИ), стр. 55
В клубе стояла мёртвая тишина. Даже Игорь Витальевич не нашёл, что ответить.
— Никакой отсрочки, — повторил Безухов. — Тридцать лет ждали. Хватит. Решаем сейчас.
И тогда заговорила Морозова. Тоже встала.
— Поддерживаю, — сказала она. — Род Морозовых. Воздух. Мой отец, Илья Данилович, восемь лет задыхался от того, что делали с ним Шуйские. Умер от рака лёгких. Воздушный род — задохнулся. Я тоже за то, чтобы решать сейчас.
Паша встал.
— Род Горчаковых. Вода. Мой отец мёртв из-за них. Решаем сейчас.
Я встал.
— Род Воронцовых. Земля. Мой отец, я почти уверен, тоже мёртв из-за них. Решаем сейчас.
Салтыков обвёл взглядом всех. Пятеро стояли. Один Игорь Витальевич сидел — огромный, багровый, но впервые он был таким подавленным. Рядом с ним сидел Денис, белый, с каменным лицом, понимающий, что это он всё обрушил.
— Совет проголосовал, — сказал Салтыков. — Отсрочки не будет. Переходим к решению.
Он встал. И заговорил — формулами, старыми словами, которые тридцать три года никто не произносил.
— Совет родов рассмотрел дело по обвинению рода Шуйских в нарушении Уложения. Установлено: подкуп должностных лиц — нотариусов Голицына и Воронина, заверявших поддельные подписи. Воздействие на волю должника запрещённым средством. Использование подсадных лиц. Доведение до гибели членов родов Безуховых, Морозовых, Горчаковых, Воронцовых на протяжении тридцати лет. Готовность к подлогу документов, зафиксированная на записи. И — подлог, совершённый прямо на заседании Совета.
Он сделал паузу.
— По статье одиннадцать-четыре Уложения, — сказал Салтыков, — Совет признаёт все договоры между родом Шуйских и пострадавшими родами, заключённые обманным путём, — ничтожными. Долг рода Воронцовых перед родом Шуйских — ничтожен. Имущество, отнятое у родов Горчаковых, Морозовых, Безуховых обманным путём, — подлежит возврату.
Я слушал и не верил. Ничтожен. Долг — ничтожен. Особняк — наш. Чисто. Без полутора лет суда.
— И, — продолжил Салтыков, — Совет налагает на род Шуйских компенсацию в тройном размере…
И в этот момент дверь клуба распахнулась.
Морозный воздух хлынул внутрь. На пороге стоял человек припорошённый снегом, в распахнутом пальто, тяжело дышащий, будто долго бежал. Он обвёл взглядом клуб — пять родов за столом, Шуйских напротив, Салтыкова в центре.
И я его узнал.
Это был Кравцов.
— Стойте, — выдохнул он, хватая ртом воздух. — Не выносите решение. У меня… — он сглотнул, — …у меня есть то, что изменит всё. Про Воронцовых. Про Сергея Андреевича. Про то, как он умер на самом деле.
Он шагнул внутрь.
— И про то, кто такой ваш Арсений Сергеевич. На самом деле.
Глава 24. Не тот
— …и про то, кто такой ваш Арсений Сергеевич. На самом деле.
Кравцов стоял в дверях. Снег таял у него на плечах, капал на пол. Он тяжело дышал так как действительно бежал, последние метры, наверное, от машины. В руке он держал папку. Простую, серую, картонную. Прижимал к груди, как прижимают то, ради чего ехал двести километров по зимней дороге.
В клубе стояла тишина. Та особая тишина, когда несколько человек одновременно задержали дыхание.
Салтыков, не докончивший фразу про тройную компенсацию, медленно опустил руку.
— Кто вы? — спросил он. — Вы не вызваны на Совет.
— Денис Игоревич Кравцов, — сказал Кравцов, отдышавшись. — Адвокат «Шуйский Капитал». Бывший. С сегодняшнего утра — бывший. Меня уволили. — Он усмехнулся, криво. — За ненадобностью. На Совет, видите, не взяли — мелкая сошка. А я двадцать лет на них работал. Двадцать лет.
Игорь Витальевич повернулся в кресле. Лицо его, и без того багровое, потемнело ещё сильнее.
— Кравцов. Выйди.
— Не выйду, Игорь Витальевич, — сказал Кравцов спокойно. — Вы меня выбросили сегодня. Как тряпку. Двадцать лет служения — и «спасибо, свободны, выходное пособие на карте». Так что я теперь извольте, я сам по себе. И у меня есть кое-что, что я хранил. На всякий случай. Вот он и настал, этот случай.
Он прошёл вперёд. К центру клуба. К столу председателя.
— Совет ещё не вынес решение? — спросил он Салтыкова.
— Не вынес. Я не закончил.
— Тогда хорошо. Успел. — Кравцов положил серую папку на стол. — Прежде чем вы закончите — прочтите это. Касается рода Воронцовых. И лично Арсения Сергеевича.
Я смотрел на эту папку и чувствовал, как у меня холодеют руки. Опять — не от мороза. От чего-то другого. От того, что в голосе Кравцова не было злости на меня. Не было торжества. Была — усталость и что-то вроде сожаления. Так обычно не говорят, когда собираются ударить врага. Так говорят, когда собираются сказать правду, которая ударит сама.
— Что в папке? — спросил я. Голос у меня был ровный. Я этому удивился потому что внутри ровного ничего не было.
Кравцов посмотрел на меня пристольно.
— Арсений Сергеевич, — сказал он. — Вы меня не помните, я знаю. Вам говорили — амнезия. Я в больницу к вам ходил, договор зачитывал, а вы лежали и не реагировали. Потом очнулись — и не вспомнили. Я проверял в первую встречу. Вы смотрели на меня как на чужого. — Он помолчал. — А ведь мы с вами были знакомы. Хорошо знакомы. До аварии.
— Знакомы?
— Очень хорошо, — сказал Кравцов. — Вы ко мне в кабинет приходили и не как должник. Как… — он подбирал слово, — …как партнёр.
В клубе кто-то шевельнулся. Кажется, Лиза. Я не обернулся.
— Объясните, — сказал Салтыков.
Кравцов открыл папку. Достал бумаги. Несколько листов.
— Прежний Арсений Воронцов, — сказал он, — работал на Шуйских. Добровольно. С двадцать первого года. Почти три года. Он был — как Лопухин для него самого. Подсадной. Только Лопухин подсадным был внизу, по мелочи. А Арсений — наверху. Он сдавал Шуйским роды.
Тишина стала абсолютной.
Я слышал, как трещит печь. Как капает вода с плеч Кравцова. Как где-то — очень далеко, на улице — каркнула ворона.
— Что вы несёте, — сказал я. Тихо.
— Правду, Арсений Сергеевич. — Кравцов положил передо мной первый лист. — Вот. Список родов, которые вы нам помогли… оформить. За три года. Шесть родов. Вы входили в доверие — вы умели, вы обаятельный были и хитрый, не то что нынешний. Узнавали, у кого что есть. Где земля, где деньги, где слабое место. И сдавали нам. За процент. Хороший процент. На него вы и жили — играли, гуляли. Не на отцовские деньги. Отцовских вы не брали — гордым были. А на наши — брали. За проданные роды.
Я смотрел на лист. Шесть фамилий. Незнакомых. Напротив каждой — суммы, даты. И внизу — подпись. «А. Воронцов».
Моя подпись. Та же, что на февральском договоре. Та же, что я ставил последние недели на бумагах Корнеевой.
— Это можно подделать, — сказал я. И сам услышал, как неубедительно это прозвучало.
— Можно, — согласился Кравцов. — Только зачем мне это? Я Шуйских топлю этой папкой не меньше, чем вас. Тут вся схема — с вашим участием. Я мог бы её Игорю Витальевичу продать — он бы заплатил, чтоб она не всплыла. А я привёз её сюда. Бесплатно. Потому что мне уже всё равно. — Он посмотрел на меня. — Я не подделывал, Арсений Сергеевич. Я двадцать лет всё подделывал — а это не стал. Это настоящее.