Род в минусе: Аудит фамильного позора (СИ), стр. 54

Я почувствовал, как почва уходит из под моих ног. Морозова напряглась. Паша смотрел на меня и ждал. Безухов нахмурился.

Потому что Игорь Витальевич был формально прав. Договор подписан. Подпись моя. То, что я был под препаратом, доказать как недееспособность — сложно. Корнеева сама говорила: шестьдесят на сорок, и то с хорошим экспертом.

Если Совет признает февральский договор действительным — я проиграл. Даже с записью. Запись топит Дениса, топит репутацию Шуйских — но не отменяет мой долг. А долг — это особняк. Это наша земля, это конец рода.

Я стоял и чувствовал, как в горле пересохло. Это был тот момент, которого я боялся, — когда всё, что подготовил, упёрлось в стену.

И в этой тишине заговорил Денис.

— Отец прав, — сказал он. Спокойно, ровно, словно не его только что прилюдно сдали. — Договор действителен. Заём реален. И я добавлю. — Он поднял глаза на меня — и в них впервые что-то было. Не торжество. Холодная сосредоточенность игрока, у которого ещё есть карта. — Уважаемый Совет упустил одну деталь. Голицын — не единственный наш нотариус. Февральский договор Голицын признал спорным — под давлением Арсения Сергеевича, о методах которого я умолчу. Но у нас есть копия того же договора, заверенная другим нотариусом. Действующая. Я привёз её.

Один из юристов положил на стол папку.

— Так что отмена надписи Голицыным, — сказал Денис, — ничего не значит. Договор жив. Заверен. Долг — шестьдесят семь миллионов. И Совет, при всём уважении к древним установлениям, не может отменить действительный договор только потому, что моему отцу стыдно за мою глупость зафиксированной в записи.

Комната погрузилась в тишину.

Вот оно. То, чего я «не учёл». Проверенные нотариусы. Множественное число. Голицын был не один. И они держали второго про запас.

Я смотрел на папку на их столе. На спокойное лицо Дениса. И понимал — он меня переиграл на этом ходу. Я думал, что отмена надписи Голицыным сломала им механизм. А они просто достали запасную деталь.

Лиза за спиной тихо охнула. Паша побледнел. Морозова сжала губы.

Салтыков смотрел на меня. Молча. И я видел в его глазах — он не знает, что делать. Процедуру он знал. А вот это — это была не процедура. Это была война документов. И в этой войне Шуйские только что выложили козырь.

Я стоял и понимал что мы проигрывали.

В клубе было тихо — так тихо, что я слышал, как трещит печь и как капает где-то талая вода с подтаявшего от жара Игоря Витальевича наста на крыше.

И вот в этой тишине — у меня в голове щёлкнуло.

Аудитор. Я аудитор. И мне сейчас подсунули документ. Второй договор. Заверенный «другим нотариусом». Действующий.

Документ. Который надо — прочитать.

— Можно взглянуть на копию? — сказал я.

Денис чуть пожал плечами — смотри. Юрист подвинул папку через стол председателю. Салтыков взял, передал мне.

Я открыл.

И стал читать. Медленно. Строчку за строчкой. Так, как читал договор в больнице, в первый день новой жизни. Так, как читал всю жизнь — в той, прошлой, и в этой.

Все смотрели на меня. Шуйские — спокойно, уверенно. Мои — с надеждой и страхом.

Я читал.

Дата заверения. Подпись нотариуса. Печать. Реквизиты. Имя нотариуса — некий Воронин П.А. Дата — двенадцатое февраля.

Двенадцатое февраля.

Я остановился.

Перечитал.

И — медленно — поднял глаза.

— Денис Игоревич, — сказал я. — Этот договор заверен двенадцатого февраля. В тот же день, что и оригинал у Голицына.

— И что? — спокойно сказал Денис. — Дубликат. Заверены два экземпляра, у двух нотариусов. Обычная практика для крупных сделок.

— Обычная, — согласился я. — Только вот какая штука. — Я почувствовал, как внутри поднимается что-то — не торжество ещё, но предчувствие. — Двенадцатого февраля я был в Москве. Подписывал у Голицына. Его контора — на Малой Бронной. А нотариус Воронин — вот, в реквизитах указан адрес конторы. — Я повернул лист. — Город Тверь. Улица Советская.

Тишина.

— Тверь, — повторил я. — Двенадцатого февраля я физически не мог за один день подписать договор в Москве у Голицына — и в Твери у Воронина. Это сто семьдесят километров. А время заверения — вот, указано. У Голицына — четырнадцать ноль три. У Воронина — пятнадцать тридцать. Полтора часа. За полтора часа из центра Москвы доехать до центра Твери невозможно. Это, — я положил лист на стол, — означает, что одна из двух подписей — поддельная. Я не подписывал в Твери. Я там не был. Никогда в жизни.

Я смотрел на Дениса.

— Вы привезли поддельный документ на Совет, — сказал я. — Чтобы спасти настоящий. И прокололись на географии. Воронин заверил договор, на котором меня не было. Значит — Воронин такой же «проверенный», как Голицын. И значит — оба ваших нотариуса подделывают подписи. Что подтверждает всё, что я говорил про систему.

Что произошло дальше — я буду помнить всю жизнь.

Игорь Витальевич встал. Медленно. Багровый. И повернулся к сыну.

— Ты привёз сюда поддельный документ, — сказал он. Тихо. И от этой тишины жар в комнате стал нестерпимым — я почувствовал, как у меня вспотел лоб, как стало трудно дышать, будто открыли печную дверцу. — Ты притащил на Совет родов фальшивку. При свидетелях. При пяти родах. Ты понимаешь, что ты сделал?

Денис молчал. Впервые — его спокойствие треснуло. Я видел, как у него дёрнулась щека.

— Отец, я хотел…

— Молчи. — Игорь Витальевич почти не повысил голос, но в клубе будто стало нечем дышать от жара. — Запись — это глупость. Фальшивка на Совете — это конец. Ты понимаешь? Теперь они докажут не один подлог, а систему. Ты своими руками дал им то, что они восемь лет не могли собрать.

Он повернулся к Совету. И — что-то в нём надломилось. Старый огонь, привыкший побеждать, впервые проиграл — и проиграл из-за собственного сына.

— Я прошу Совет, — сказал он, и голос его был уже другой — глухой, — об отсрочке. Мне нужно… разобраться. Это серьёзнее, чем я думал.

И вот тут встал Безухов.

Молчавший всё это время старик. Встал — медленно, тяжело. И заговорил — впервые за весь Совет. Голос хриплый, редкий.

— Никакой отсрочки, — сказал он.

Игорь Витальевич повернулся к нему.

— А ты кто такой, чтобы…

— Я Андрей Григорьевич Безухов, — сказал старик. — Земля. Младшая ветвь. Тридцать лет назад, в девяносто третьем, твои люди, Игорь, сожгли мой дом. С моей женой. И моим сыном. Сыну было шесть лет. — Он смотрел на Шуйского в упор, и в выцветших глазах его горело что-то такое, от чего даже Игорь Витальевич, огненный, замолчал. — Ты тогда хотел мою землю. И получил. Я не пришёл за местью — мне сказали, что месть пустая, и это правда. Я пришёл, чтобы это кончилось. Здесь. Сегодня. Чтобы больше ни у кого не сожгли дом с детьми ради куска земли.