Род в минусе: Аудит фамильного позора (СИ), стр. 20

На стене в рамках весели, тоже без всякой и не по уровню: Диплом МГУ, юридический факультет, выпуск девяносто восьмого года. Свидетельство Адвокатской палаты Москвы. И фотография кошки — рыжей, толстой, с выражением морды, которое можно описать словами «я Бог, а все вы мои рабы». Живая копия этой кошки спокойно спала на подоконнике, среди бумаг. Живот доверительно вверх, лапы в стороны, искреннее и абсолютное довольство жизнью. Кошку, судя по миске в углу, звали Прецедент.

Мы расселись. Корнеева за своим столом. Мы с Лизой присели на диване напротив. Диван был старый, продавленный, с выпячивающейся пружиной, которую я обнаружил правой ягодицей сразу же, как сел на него.

— Рассказывайте, — сказала Корнеева. — Лиза по телефону сказала что это дело ещё «хуже, чем развод». Заинтриговали, что может быть хуже развода. В моей практике хуже развода бывает только второй развод.

Она сказала это без улыбки, но с интонацией, которая означала, что улыбка подразумевается.

Я рассказал, всё, очень коротко и по делу: договор, кома, долг, пункт 5.3, Голицын, отмена надписи. Без лирики, без часовни, без земли, без магии — только юридику. Корнеева была из обычного мира, и грузить её информацией о родах и дарах было ни к чему. Для неё это должно быть лишь делом «Шуйский Капитал» против Воронцова. ООО против физлица и всё.

Корнеева слушала, положив подбородок на сцепленные руки. Во время разговора один раз встала, подошла к раковине оборудованной в углу кабинета, видимо, Корнеева жила и работала в одном пространстве, и границы между жизнью и работой у неё давно стёрлись. налила воды в стакан, выпила залпом, села обратно и продолжила вдумчиво слушать меня. Когда я закончил, она молчала и думала ровно минуту. Я невольно засёк количество секунд, потому что в тишине было слышно настенные часы, старые, с маятником, и маятник отщёлкал ровно шестьдесят ударов.

— Дайте документы, — попросила она.

Я протянул серую папку. Она открыла. Читала десять минут — медленно, палец по строкам, как я читал договор в больнице. Иногда возвращалась на страницу назад, перечитывала, шла дальше. Один раз достала из стола лупу — посмотрела на подпись Арсения. Положила лупу обратно.

Закрыла папку.

— У меня будет три вопроса, — сказала она.

— Да, задавайте.

— Первый. Нотариус, который отменил надпись, он это сделал добровольно?

— Да, добровольно.

— Добровольно — потому что вы его вежливо попросили, или добровольно — потому что вы ему показали что-то, после чего он пришёл к выводу, что лучше согласиться?

Я секунды три помолчал.

— Второе.

— Понятно. — Она кивнула, я увидел в этом кивке и понимание, и принятие и чёткую границу. — Не рассказывайте мне подробностей, мне как адвокату лучше этого не знать. Если когда-нибудь меня вызовут в суд как свидетеля, а такое, поверьте мне, бывает и я должна иметь возможность честно сказать: «Мне ничего не известно о давлении на нотариуса». Это не трусость, это всего лишь юридическая гигиена.

— Понимаю вас.

— Второй вопрос: у организации «Шуйский Капитал» есть другие дела в судах?

— Двадцать два дела за последние восемь лет. Все из них обращение взыскания на залоговую недвижимость, и все эти дела проходили через одного и того же нотариуса.

— Все Двадцать два дела, — повторила она медленно. — один нотариус, на протяжении восьми лет и один и тот же почерк.

— Да.

— Вы понимаете что это за схема?

— Я знаю.

— Вы знаете, но суд это не то место, где ваше «знаю» имеет значение. Суд это место, где «нужно доказать» что вы знаете. И схема сама по себе не является основанием для отмены вашего конкретного долга. Так как Судья будет рассматривать ваш конкретный договор, вашу подпись и ваши обстоятельства. Двадцать два других дела это лишь фон и контекст, но это не аргумент. Судья нам скажет скорее всего так: «Это любопытно, но к вашему делу отношения не имеет, говорите пожалуйста, по существу».

— Я это хорошо понимаю.

— А вот это очень хорошо, что вы это понимаете, в большинстве случаев мои клиенты этого не понимают. Они обычно приходят с центнером всяких «вот смотрите, какие они плохие», а потом обижаются, когда я говорю, что суду плевать, какие они плохие, суду важно только, какие документы у вас на руках.

Она сказала это не зло, а с усталостью которая накопилась за двадцать лет адвокатской практики.

— Третий вопрос. — Она посмотрела мне в глаза. — Чего вы хотите? Просто протянуть время или выиграть?

— Конечно выиграть.

— Тогда слушайте. — Она откинулась в кресле, кресло скрипнуло. Прецедент на подоконнике открыла один глаз, убедилась, что мир не рушится, и закрыла обратно. — Выиграть в суде и полностью отменить долг возможно одним способом. Доказать, что договор был подписан под воздействием. Не то что «был пьян» это совсем не основание. Пьяный человек дееспособен, если не лишён дееспособности решением суда. Я видела дела, в которых человек подписывал договор с мертвецком опьянении, и суд говорил: «Дееспособен, сам виноват». Пьянство в наше время не защита, мы не во времена Петра Первого живём. А вот воздействие и химическое и медикаментозное вот это уже другое. Это лишение способности понимать значение своих действий. Статья 177 Гражданского кодекса.

— «Препарат группы Б», — сказала Лиза.

Корнеева медленно повернулась к ней, как поворачиваются к человеку, когда тот сказал что-то особо важное.

— Что?

— Когда Арсения привезли в больницу после аварии, в крови кроме алкоголя обнаружили ещё и «препарат группы Б», это есть в выписке. Врачи пояснили мне что это редкое вещество, которое в обычной аптеке не купить, но в определённых кругах используют.

— В каких кругах?

Лиза посмотрела на меня и я чуть качнул головой мол не здесь.

— В криминальных, — сказала Лиза ровно. — Это препарат используется для подавления воли и человек находясь под воздействием этого вещества выглядит нормально, разговаривает, подписывает бумаги, но не понимает, что делает. Для него всё как будто во сне.

Корнеева молчала секунд пять, потом встала. Подошла опять к раковине и набрала ещё воды, но на этот раз не выпила, а лишь задумчиво держала стакан в руке и смотрела в окно.

— Выписка у вас? — спросила она, не оборачиваясь.

— Дома. Могу привезти через час.

— Она мне нужна, привезите.

Она вернулась за стол, поставила стакан. Пальцы у неё чуть дергались, как будто что то отсчитывали и я понял, что Корнеева услышала про «подавление воли» и отреагировала по-человечески, а не юридически. На секунду, потом снова собралась.

— Если в крови на момент госпитализации был психоактивный препарат и если можно доказать, что он был в крови и на момент подписания договора. Договор был подписан двенадцатого февраля и авария произошла в ту же ночь. Это значит что временной разрыв минимальный, и это является основанием для признания сделки недействительной. И Суд может, совсем не обязан, но может, признать договор ничтожным.

— А как же пени?

— Если договор ничтожный то пени тоже ничтожны. Проценты ничтожны. Вся сделка пустая как будто её и не было. и вы не должны ни копейки.

Она сделала паузу.

— Но…

Я ждал.

— Для этого нужна экспертиза, медицинская, ретроспективная. Это значит что эксперт берёт выписку, анализирует состав крови, определяет период полувыведения препарата, рассчитывает был ли препарат в крови на двенадцатое февраля, мог ли он влиять на когнитивные функции. Это очень сложная работа. Экспертов, которые это делают качественно, в Москве человек пять. Стоит — от трёхсот тысяч рублей. И это оспоримо: Шуйские наймут своего эксперта, который скажет ровно противоположное. Суд будет слушать обоих и решать, кому верить.

— Сколько у нас шансов на положительный исход?

— Шестьдесят на сорок, в нашу пользу. Если эксперт хороший то семьдесят на тридцать. Но гарантий нет. Гарантий в суде не бывает, кто вам обещает гарантию тот врёт.