Род в минусе: Аудит фамильного позора (СИ), стр. 17
— Заявление, — сказал Голицын. — Вы сказали — уничтожите при мне.
Я взял четвёртый лист. Порвал его пополам, потом ещё раз, потом ещё. Положил обрывки ему на стол.
— Таблицу и анализ тоже уничтожьте. — сказал он.
— Нет, — ответил я. — Это я оставлю себе. Так скажем на память.
Голицын одобрительно кивнул. Он это ожидал.
— Арсений Сергеевич, я вам скажу одну вещь. Не как нотариус, а как человек.
— Слушаю вас.
— Вашего отца я знал. Не лично к сожалению, но по документам. Он был единственный, кого Шуйские не смогли сломать за двенадцать лет. Все остальные сломались, подписали и ушли. Он единственный держался до последнего.
— Я знаю.
— И я должен вас предупредить. То, что вы сейчас сделали, — это далеко не победа. Это всего лишь отсрочка. Шуйские получат ваш особняк. Не через нотариуса, так через суд. Если не через месяц, то через полтора года. Но обязательно получат что хотят. У них ресурсов больше, чем у вас, адвокатов больше и Времени больше. А денег, вообще не сравнить.
— Я знаю.
— Тогда зачем вам всё это?
Я встал. Взял акт. Положил в папку.
— Потому что полтора года — это полтора года, — сказал я. — А за полтора года можно много чего успеть.
— Например?
— Например, заработать.
Голицын впервые за разговор усмехнулся. Не зло, а скорее с уважением или с удивлением.
— Заработать, — повторил он. — Шестьдесят семь миллионов.
— Для начала.
— Удачи вам в этом нелёгком деле, Арсений Сергеевич.
— Спасибо, Иван Сергеевич.
Я развернулся и пошёл к двери.
— Арсений Сергеевич.
Я обернулся.
Голицын сидел за столом, руки сложены. Лицо спокойное.
— Таблицу с двадцатью двумя делами вы никуда не отправите. Это я знаю. Потому что если отправите — Шуйские узнают, что это вы, и тогда вам будет не до заработка. Но вот что вы можете сделать: вы можете её показать. Допустим не Шуйским, а другим людям. Людям, которым Шуйские тоже должны или которые Шуйским должны, но не хотят отдавать долг.
Я молчал.
— Таких людей, — сказал Голицын, — в Москве больше, чем вы думаете.
Он кивнул. Разговор был окончен.
Я вышел из кабинета. Улыбаясь прошёл мимо секретаря с орхидеей, попрощался и вышел на Малую Бронную.
На улице было холодно и ясно.
Октябрь кончался. Деревья на Бронной стояли голые. Солнце висело низко, жёлтое, уже не грело. Люди шли мимо — в пальто, в куртках, с кофе в стаканчиках. Никому не было дела до человека с серой папкой, который стоял у нотариальной конторы и дышал всей грудью.
Я дышал и не мог надышаться. Потому что я последние сорок минут, от эмоционального напряжения, почти не дышал.
В папке лежал акт с отменённой надписью. Внесудебное взыскание отменено.
Шуйские теперь могут довести дело только через суд, а суд это полтора года времени.
У меня есть целых полтора года, чтобы решить эту проблему до конца.
Я взял телефон и позвонил Лизе.
— Сеня? — она ответила на первом гудке. — Ты где?
— На Бронной, я был у нотариуса.
— У какого нотариуса?
— У того, который заверял наш договор. Нотариус Голицын, он отменил исполнительную надпись.
Волнительная пауза.
— Сеня, ты это серьёзно.
— Акт у меня в руках.
— Это значит…
— Это значит, что внесудебного взыскания больше нет. Им остаётся только идти суд, а суд это полтора года минимум.
Лиза молчала секунд десять.
— Сеня, — сказала она, и голос у неё был уже другой. Не такой как все эти дни, сухой, уставший, претенциозный, а другой и это был голос любящего человека. — Сеня, приезжай домой, я буду там через час. Никифор Палыч уже чай ставит, я ему написала.
— Еду.
Я убрал телефон. Пошёл к метро.
На полпути остановился, достал телефон ещё раз и открыл контакты. Нашёл контакт «Анна Дмитриевна» — мамин номер.
Набрал.
— Сеня?
— Мама, я с хорошими новостями.
Пауза.
— Заинтриговал, рассказывай.
— Я выиграл нам полтора года. Дом пока наш.
Мама молчала.
Потом сказала:
— Пока?
— Пока, но я над этим работаю.
— Ладно, — сказала мама. — Ладно.
И, помолчав:
— Папа бы тобой гордился. Может быть.
— Может быть?
— Он бы сначала спросил, как именно ты это сделал и потом узнав что это было сделано честно, скорее всего гордился бы.
Я улыбнулся.
— До свидания, мама.
— Целую тебя сыночек, до свидания.
Я спустился в метро.
В вагоне было шумно, людно, тесно, как и всегда в час пик.
Я стоял, держась за поручень, с серой папкой под мышкой. Вокруг меня люди: студенты, пенсионеры, девушка в наушниках, мужик в спецовке, женщина с ребёнком на руках.
Никто из них не знал, что в этом городе есть роды. Что есть люди, у которых на ладонях проступают знаки. Что есть земля, которая отвечает. Что есть беспринципный нотариус на Малой Бронной, который восемь лет помогал одному роду грабить другие.
Они ехали на работу или с работы или к кому-то, или от кого-то. Они платили ипотеку, ругали правительство и ходили за акционными продуктами в «Пятёрочку».
И я стоя среди них, с актом в папке, без дара, без знака, без денег, с чужой памятью в голове и со своей землёй за триста километров отсюда — впервые почувствовал, что я здесь.
Не в чужом теле, не во второй жизни и не в ругой реальности, а здесь.
В Москве, в метро, в октябре.
С папкой, в которой лежит подтверждение моей первой победы.
И со списком дел, который я составлю вечером, в кабинете отца, при настольной лампе.
Дел было много.
Первое, прочитать «Уложение». От корки до корки.
Второе, позвонить Прохору Гаврилычу.
Третье, найти адвоката. Своего, надёжного.
Четвёртое, понять, что Голицын имел в виду, когда сказал: «Людей, которым Шуйские должны, в Москве больше, чем вы думаете».
Пятое, и это было, пожалуй, самое сложное, нужно начать зарабатывать.
Шестьдесят семь миллионов. За полтора года.
И это очень много.
Но я аудитор, я умею считать и я знаю одну вещь, которую знает каждый, кто двенадцать лет провёл в финансах.
Большие деньги не зарабатывают, их находят. В чужих ошибках, в пропущенных строках, в цифрах, которые не сошлись. Деньги всегда где-то лежат и ждут тебя, нужно только прочитать правильный документ.
А читать документы я умею лучше, чем кто-либо в этом вагоне и, может быть, лучше, чем кто-либо в этом городе.
Поезд остановился на «Чистых прудах».
До Колпачного переулка было десять минут пешком.
Я шёл домой.
Глава 9. Уложение
Шуйские отреагировали на новые обстоятельства через четыре часа.
Я сидел в кабинете отца, читал «Уложение» ту книгу из свёртка, когда мне позвонил лично Кравцов
— Арсений Сергеевич, — сказал он. Голос был ровный, но в нём не было вчерашней бархатной вежливости. — Мы получили уведомление из реестра нотариальной палаты. Исполнительная надпись по вашему делу отменена.
— Да. Я в курсе.
— Могу узнать каким образом у вас это получилось?
— Нотариус обнаружил техническую ошибку. Это его право.
— Техническую ошибку.
— Да.
Пауза.
— Арсений Сергеевич. Я уже двадцать лет в юриспруденции и за эти двадцать лет я видел много технических ошибок. Но ни одна из них не случалась на следующий день после того, как должник выходил из комы.
— Но это довольно редкий случай и он произошёл.
— Произошёл. — Ещё одна пауза. — Хорошо, я передам доверителю. Мы обратимся в суд, вы это понимаете.
— Понимаю.
— И вы ведь понимаете, что суд это не отмена долга это всего лишь отсрочка. Долг никуда не делся, шестьдесят семь миллионов шестьсот двенадцать тысяч и пени продолжают начисляться.
— Я умею считать, Денис Игоревич.
— Я помню.
— Тогда посчитайте вот что. Семьдесят пятых сотых процента в день. За полтора года судебного разбирательства это ещё примерно сто восемьдесят пять миллионов. Итого — двести пятьдесят два миллиона при стоимости особняка в триста двадцать. Маржа у Шуйских тает и через два года судебных расходов, адвокатских гонораров и пеней им будет дешевле договориться, чем продолжать.