Жрец Хаоса. Книга ХVIII (СИ), стр. 22

Одни боги знают, как хотелось Елизавете Ольгердовне припечатать скипетром тенемантку промеж глаз, но она сдержалась. Сдержалась, потому что взгляд Сахибы-ханум, лишённый и тени насмешки, остановил её порыв. Та явно заметила реакцию хозяйки дома на беседу с другим гостем особняка, а потому сразу же решила поговорить откровенно, задав вопросы по существу.

Официально между магами никакой связи не было, и предъявить какие-либо претензии тенемантке Елизавета Ольгердовна попросту не могла, ведь не имела никаких прав на это. Пришлось признать, тщательно подбирая слова:

— Нас не связывают ни одни отношения из вами перечисленных.

Но и признать, что отношений как таковых нет вообще, княгиня не смогла себя заставить, выбрав наиболее безопасную формулировку. И тут же пожалела об этом.

Ответ последовал довольно неожиданный:

— Ну и дура!

Елизавета Ольгердовна со своей холодностью и сдержанностью даже пару раз моргнула, переваривая ответ и думая, не почудилось ли ей. После деда ни один смертный или маг не позволял себе разговаривать с ней в подобном тоне. И вот теперь её, как нерадивую девчонку, отчитывала пятисотлетняя ханша из болот.

— Что, простите?

— Дура, говорю. Ладно ещё Алиска, той и двадцати лет отроду нет, пришлось глаза раскрывать на Франца-Фердинанда, испытывая его привязанность. Но ты-то сотню разменяла и не рассмотреть чувства в мужике, с которым живёшь под одной крышей? Хотя, конечно, мужиком его можно назвать с натяжкой, — тут же со смешком поправила сама себя тенемантка.

Княгиня попыталась было возразить Тенишевой на её откровения, но ханша махнула рукой:

— Прибереги воспоминания о верности погибшему супругу для кого-нибудь другого. У меня ситуация не краше твоей, я тоже и мужа, и сына потеряла. Но верность ты и я своим мужьям хранили сполна: ты почти век, а я все пять. Задумайся, в конце концов, для кого ты живёшь: для других или для себя? Если для других, так и ходи рыбой отмороженной, мучая себя и его. А если для себя, так, скинув половину возраста стараниями внучка, поживи хоть оставшиеся лет десять-пятнадцать в любви и заботе. А то ходит тут, как королева снежная, бедный змеище не знает, как к ней подступиться. И ведь ломалась бы ты просто, ему бы проще было. А тут ведь зазноба искренне траур по погибшему мужу хранит. На такое у адекватного мужика и наплевать-то не получится, ибо за это, в том числе, он тебя ещё и уважает. Так что ты подумай хорошенько. Ладно, я пять веков в одиночной камере просидела. Ты-то на кой-хер себя почти семьдесят лет на одиночество обрекла? И ладно бы раньше кандидатов нормальных не было. Сейчас другое время, и ситуация не та. И уж кто-кто, а он тебя поймёт лучше остальных. Он тоже терял и тоже одиночеством маялся между тварей своих. Если уж вы нашли друг друга и совпали мозаикой, то глупо отказываться от счастья. И как тенемантка скажу тебе: существо, в состоянии выдержать четверть часа Полог искушения от аватары Тьмы, стоит того, чтобы рассмотреть его в качестве спутника жизни.

Елизавета Ольгердовна стояла с неестественно прямой спиной и слушала. Возразить было нечего. Возражения были равнозначны лжи самой себе.

На этом короткий разговор с Сахибой-ханум завершился так же неожиданно, как и начался. Та попросту растворилась во Тьме, оставив Елизавету Ольгердовну стоять в смятении посреди пустого коридора, где на стенах ещё дрожали тени, потревоженные её уходом.

Впервые за семьдесят лет княгиня Угарова подумала, что, возможно, ей очень не хватало этого разговора раньше. Не хватало кого-то, кто бы встряхнул её и заставил вспомнить, что она тоже женщина. Не только глава рода, не только архимаг, не только боец. Женщина, которая за сотню лет имела всего несколько лет семейного счастья и сейчас из-за собственных предрассудков отказывается даже от возможности вновь его обрести.

Тряхнув головой, словно сбрасывая наваждение, княгиня направилась на третий этаж проверить Настеньку. По дороге ей в голову пришла весьма здравая мысль: раз уж женщин в роду Угаровых прибыло, то неплохо было обновить им всем гардероб. А себе… себе пора было сменить привычные траурные наряды на что-нибудь более современное.

«Решено! Сегодня же приглашу модисток!» — сказала она себе и ускорила шаг.

Мурад Керимов возвращался под утро на костяной виверне, когда серое декабрьское небо над резиденцией ещё только начинало наливаться тусклым свинцом. Огромная тварь, собранная из костей и некротической энергии, опустилась во внутреннем дворе резиденции с тихим стуком, распугав стаю ворон, поднявшихся с мёртвых деревьев старого столичного кладбища, едва упокоенного к закату сегодняшнего дня. Мурад спешился, похлопал виверну по костяному гребню, и та, издав глухой утробный рокот, отравилась в крытый загон к свои товаркам, оставив после себя лишь запах тлена и сладковатый шлейф магии смерти. Мурад замер на мгновение, запрокинув голову к небу и втянув холодный воздух.

Взгляд невольно отметил, что в кабинете отца горели артефактные светильники, пробиваясь сквозь задёрнутые шторы ровными чуть зеленоватыми отблесками. Али Керимов не спал. И это означало, что у него снова был кто-то из сыновей или доверенных людей, а сам разговор не терпел до утра. Мурад стоял на подъездной дорожке, усыпанной хрустящим снегом, и смотрел на эти окна, чувствуя, как внутри нарастает глухое раздражение. Он слишком устал и слишком многое перевидел за эту ночь, чтобы отступать. Пора было пообщаться с отцом.

Он поднялся в дом, не снимая дорожного плаща, миновал тёмную анфиладу холодных залов и остановился у двери кабинета. Дверь была плотно закрыта, но изнутри доносились два голоса: отца и, судя по характерной отрывистой манере, брата Гирея. Мурад выдохнул, мысленно досчитал до трёх и постучал.

Ему открыли не сразу. Когда дверь приоткрылась, в щели показался Гирей — высокий, мрачный, с залёгшими под глазами тенями, одетый в неизменный чёрный кафтан. Он окинул Мурада нечитаемым взглядом и отступил, пропуская внутрь. Али Керимов сидел за столом, заваленным бумагами. При появлении старшего сына его рука дёрнулась, комкая и задвигая некий документ в ворох других.

Мурад скривился, уже догадываясь о чем могли секретничать два некроманта. На столе, среди бумаг, стояла наполовину опустошённая бутылка старого вина и два бокала.

— Что здесь происходит? — спросил он прямо, без привычного сыновьего почтения.

Али Керимов поднял на него тяжёлый взгляд и процедил сквозь зубы:

— Ты ничего не перепутал? Требовать ответа с главы рода? Отправляйся к себе. Когда нужно будет, я тебя вызову. В любое удобное для меня время.

Возможно, Мурад бы согласился и подчинился. Сколько раз за свою жизнь он так и делал: молча разворачивался и уходил, оставляя за спиной недосказанность. Но не сейчас. Что-то в этой ночи, в этом торопливом движении отцовской руки, в настороженном лице Гирея заставило его стоять на месте.

— Отец, если ты пытаешься обойти слово Селима и составить с нашей стороны предложение о помолвке с Ульрикой Катариной, вписав женихом Гирея, я выступлю против.

Али Керимов не пошевелился, но его аура силы мёртвыми объятиями стиснула Мурада, заставляя отступить и подчиниться силе, старшинству и опыту. Свет артефактного светильника падал на лицо некроманта, делая его похожим на череп с пустыми глазницами.

— Пока ещё я глава этого дома. Твой голос как наследника — совещательный, но никак не решающий. И вообще, возможно, стоит пересмотреть порядок наследования. Судя по всему, ты перепутал дипломатию с подкаблучничеством, подпав в зависимость от Угарова, заглядывая тому в рот и выполняя всё, что он требует в любое время дня и ночи. Или скажешь, не так? С чего это вдруг ты в два часа ночи сорвался по звонку князя и улетел на виверне в неизвестном направлении?

Мурад выдержал его взгляд и едва ли не впервые выпустил собственную силу, спокойно размыкая смертельные объятия и освобождая себе пространство для дыхания.