Жрец Хаоса. Книга ХVIII (СИ), стр. 21

Однако же, размышляя, я заметил, что дверь в покои Эльзы оказалась приоткрыта, при том, что я точно помню, что при подъёме дверь была плотно затворена. Я сделал несколько шагов и вошёл внутрь небольшой гостиной, являвшейся заодно кабинетом для Эльзы и предшествовавшей спальне княжны. На столе сестры царил привычный лёгкий беспорядок: раскрытые конспекты, стопка книг по лекарскому делу, недопитый отвар в остывшей кружке. Дверь в спальню также оказалась открыта. Уже непонятно, более заинтригованный ситуацией либо же предчувствовавший приближение неприятностей, я заглянул в спальню к сестре и замер, боясь нарушить идиллическую картину.

Самая старая из гончих, которая в своё время и бросилась на защиту Эльзы от отчима, сейчас осторожно, клыками подцепила край сползшего одеяла и натягивала на спящую Эльзу, дабы той не было холодно. В этом движении было столько заботы, столько тихой, инстинктивной нежности, будто гончая заботилась о собственном детёныше. Поправив постель, гончая одним стремительным прыжком оказалась на кровати и разлеглась рядом с Эльзой, прижавшись к ней. На одно мгновение я перестал видеть перед собой костяную тварь, а увидел огромное создание, которое вот также с рождения заботливо ошивалось возле колыбельки Эльзы, следя за ней, словно нянька, и сейчас испытывающее чувства не менее сильные, чем в отношении хозяйки. Эльзе же, похоже, стало жарко от накинутого одеяла, и она, ворочаясь всем телом, пыталась скинуть его обратно. В процессе она шарила руками по постели вокруг, пока не наткнулась на шипастую голову гончей. Та ткнулась к ней в раскрытую ладонь и издала звук, который в нормальной жизни я бы скорее приписал кошке, чем костяной гончей.

Сестра же во сне фыркнула:

— Мерси, ты опять за своё. Жарко же. Лучше бы окно приоткрыла.

Гончая послушно спрыгнула с постели и, встав на задние лапы, толкнула одну из створок окна. В комнату ворвался свежий, морозный декабрьский воздух, наполняя лёгкие сладостью. На лице Эльзы расцвела улыбка, а спустя несколько секунд сестра, словно ошпаренная, подскочила на постели. Вокруг неё клубилось сразу несколько сил: целительская, проклятий и энергомантия, защищая свою хозяйку. Гончая же развернулась всем телом к сестре и удивлённо склонила голову набок, будто разглядывая нечто новое перед собой, а потом, я клянусь, гончая чихнула.

Секунду ничего не происходило, а после Эльза, залившись слезами, бросилась обнимать гончую матери, попеременно то смеясь, то плача:

— Мерси, Мерси, миленькая! — гладила она свою няньку. — Спасибо тебе, что хоть во сне приходишь. Но можно я тебя попрошу? Ходи лучше так во сне к маме, может быть, тогда ей станет легче.

Гончая тёрлась о свою повзрослевшую маленькую хозяйку лбом и поскуливала, не стесняясь проявлять чувства.

Мне пришлось вмешаться и слегка нарушить момент:

— Они уже вернулись, Эль, и вывели Анастасию Николаевну из дебрей её разума к свету.

Эльза сперва обернулась в мою сторону и разглядывала меня будто чужеродный элемент, которого не может быть в её сне. Медленно смысл мною сказанного до неё доходил.

— Они все здесь, вся пятёрка твоей матери. И сама мама в соседних покоях.

Глаза у сестры недоверчиво распахнулись. Она гладила гончую рядом с собой и пыталась осмыслить то, что я ей сказал, принять эту новую для неё реальность, где она оказалась не одна, где рядом оказались близкие, и её самый родной человек вернулся из тех мест, откуда обычно не возвращаются. Честно, я ожидал и криков радости, и, возможно, истерики и рыданий со стороны сестры после пережитого шока. Ведь шокировать могут не только плохие вести, но и хорошие. Но сестра будто на мгновение превратилась в маленькую девочку. Ноги её подкосились, она бессильно опустилась на пол и обняла свои колени руками, закрывшись от всего мира. Она беззвучно заплакала, даже плечи не тряслись, лишь слёзы двумя дорожками стекали из глаз, выпуская наружу всю ту боль, с которой она жила всё это время.

Ничего не говоря, я просто подхватил сестру на руки, та и не сопротивлялась, и отнёс в постель к матери, дабы им обеим стало легче. Две худенькие фигурки на огромной постели не заняли даже четверти пространства. Я дал знак горничным уйти. Взглянув на вопросительные взгляды гончих, я кивком разрешил им забраться на постель и защищать своих хозяек. Как по мне, это было лучшее средство лечения.

Покидая покои Анастасии Николаевны, я уже собирался отправляться к себе, когда химеры-браслеты бабушки передали сигнал тревоги из коридора с первого этажа вблизи кухни. Кокон Тьмы за мгновение обездвижил княгиню. Я почувствовал это так отчётливо, словно сам повторно оказался внутри чужой магии. Разбираться, что не поделили две магички, я не стал, тут же открывая портал за спину ханше. Уже создавая благословение Рассвета, чтобы приголубить Сахибу-ханум, я услышал вопрос, который мгновенно поменял все мои намерения.

«Какие отношения вас связывают с Хильмериком Трихёвдатом?» — донеслось до меня, и я едва не выругался в голос.

Я не суицидник влезать в такие разговоры между двумя женщинами. Потому, опустив конструкт в аккурат на кокон и тем самым разрушив его и освободив бабушку, я тут же захлопнул портал.

Елизавета Ольгердовна выходила из кухни и уговаривал себя даже не смотреть в ту сторону, где до того стояли Кхимару и Сахиба-ханум. Но как бы она ни старалась, всё её внимание рвалось именно туда, к тёмному углу под лестницей, где ещё десять минут назад происходило нечто, отчего у княгини до сих пор неприятно саднило под ложечкой. Ей хотелось не думать об этом, хотелось равнодушно пройти мимо, но взгляд сам, против воли, скользнул в сторону. Тьма была пуста. Парочка, столь спокойно беседовавшая ещё десять минут назад, уже ушла.

Княгиня Угарова криво ухмыльнулась. Ухмылка вышла горькой, с лёгким привкусом досады. Она уже хотела было отправиться проведать Настю в её покоях, когда химеры на запястьях, подаренные Юрием, внезапно встали в боевую стойку и защёлкали хелицерами во тьму. В полумраке коридора рука Елизаветы тотчас опустилась на скипетр, с которым она не расставалась даже дома, и замерла. Дыхание её стало ровным, спокойным, как перед боем. Она вгляделась в темноту, где колыхались тени, и почувствовала, как воздух вокруг начал стремительно сгущаться. Из тьмы перед ней формировалась знакомая фигура аватары из рода Тенишевых.

«Вот только тебя мне сейчас и не хватало», — отстранённо подумала княгиня. Однако же натянула вежливую улыбку, убрав руку со скипетра с отработанной за десятилетия дипломатией, которая позволяла ей сохранять лицо даже перед самыми неприятными собеседниками.

— Сахиба-ханум, чем могу вам помочь? — спросила она, и голос её прозвучал ровно, почти любезно.

В мгновение ока княгиню опутали щупальца Тьмы, сплетая ту в кокон. Тьма забивала дыхание, туманила разум и бесцеремонно копалась в сознании и страхах княгини. Неуловимые щупы просачивались под кожу, выискивая то, что Елизавета Ольгердовна годами прятала даже от самой себя. Тенемантка вглядывалась в Елизавету, абсолютно ничего не стесняясь, будто бы пытаясь забраться в самые сокровенные уголки её души. Трёхсекундной игры в гляделки хватило для того, чтобы бывшая ханша заговорила без обиняков:

— Княгиня, мы с вами, как много пережившие женщины, вполне можем быть откровенны друг с другом, отбросив в сторону куртуазность и этикет. А потому спрошу прямо. Какие отношения вас связывают с Хильмериком Трихёвдатом? Является ли он вашим другом сердца? Любовником? Женихом?

Елизавета Ольгердовна даже не успела толком осмыслить происходящее, как за спиной тенемантки открылся портал, из которого появился Юрий. Глаза внука были сужены от злости, а в руке, наливаясь розоватым светом, уже вибрировал заготовленный конструкт. Княгиня едва не скрипнула зубами от досады: никому не хотелось демонстрировать свою слабость, уж тем более в контексте личной силы и личных отношений. Но внук, услышав окончание вопроса, поступил мудро: одним точным движением разрушил конструкт аватары, развеяв кокон Тьмы, и тут же исчез, не вмешиваясь в личный разговор двух магичек.