Вторая жена поневоле (СИ), стр. 55

Теперь у нас просторный двухэтажный дом с широкой лестницей, большими окнами, гостевыми комнатами и столовой, в которой стоит длинный стол. Здесь прошли наши лучшие и весёлые годы, когда дети ещё были детьми, бегали вокруг, превращали гостиную в склад для игрушек, а холодильник на кухне открывался каждые полчаса. Но сейчас стало потише. Арман и Омар давно живут отдельно. Оба женаты, и теперь я сама ене. Иногда до сих пор не верится. Мне кажется, ещё вчера мальчики наперебой звали меня, ссорились из-за оладушек и ждали Алихана у дверей, а сегодня работают вместе с ним, растят собственных детей и рассуждают о делах с такой серьёзностью, что я невольно ищу в их лицах тех маленьких мальчиков.

В жизнь сыновей я не вмешиваюсь. Не приезжаю без предупреждения, не проверяю, насколько чисто в их домах, не спрашиваю, чем невестки кормят мужей, и не раздаю непрошеных советов. Я слишком хорошо знаю, как тяжело жить рядом с ене, которая заранее решила, что ты для её сына недостаточно хороша. Поэтому принимаю выбор своих мальчиков и радуюсь тому, что рядом с ними женщины, которых они любят.

Аружан заканчивает магистратуру в Лондоне. Умай выбрала Китай, потому что её всегда тянуло на Восток. Она с детства могла часами рассматривать старые орнаменты, читать об истории, языках и традициях, а потом объявила, что обязательно будет учиться именно там. Обе прилетели на каникулы, чтобы встретить Новый год дома. Аман ещё маленький, и с ним мы заново проживаем молодость, потому что большинство родителей в его классе моложе нас на десять лет. Он пока ещё разрешает себя целовать и тискать, но, чувствую, скоро скажет, что уже вырос.

— Мам, я порезала овощи. Что ещё сделать? — спрашивает Аружан.

— Я расставила приборы на столе, — в дверях появляется Умай.

— Хорошо, молодцы, — отвечаю я. — Только, жаным, собери пока волосы.

— Мам, они мне не мешают.

— Жаным, я сколько раз говорила, что их надо собирать, когда мы готовим. Сейчас будем всё по тарелкам раскладывать.

Умай закатывает глаза, но послушно снимает с запястья резинку. Аружан смеётся, ворует огурчик с тарелки и отправляет в рот. Я смотрю на дочерей и не могу ими налюбоваться. Они совсем разные. В Аружан больше спокойствия и рассудительности, Умай порывистая, любознательная и упрямая. Между ними два года, и в детстве они могли поссориться из-за одной заколки, а через пять минут уже сидели обнявшись. Теперь они месяцами живут в разных странах, но, стоит им оказаться дома, снова превращаются в двух сестёр, понимающих друг друга с полуслова.

— Идите пока переоденьтесь к ужину, — говорю я. — Я позову, когда понадобится помощь.

— Ты уверена?

— Уверена. Идите.

Когда-то рядом со мной почти каждый день была Мархаба-тате. Она знала, где что лежит, помнила, кто из детей что любит, и могла по одному моему лицу определить, устала я или просто задумалась. Теперь она живёт с сыном и внуками. Возраст уже не тот, чтобы с утра до вечера управляться с чужим домом, хотя наш дом она никогда не считала чужим. Мы по-прежнему дружим и помогаем ей. Она часто приезжает, пьёт со мной чай, ворчит, что я слишком много работаю. Сегодня с утра она уже позвонила и велела не надрываться у плиты.

Я обещала и, разумеется, не послушалась.

Мой телефон то и дело загорается сообщениями от сотрудников. Даже в праздничный день у «Ару» всё идёт своим ходом — в фирменном магазине с утра посетители, которые ищут подарки родным на Новый год. Когда много лет назад я окончила Академию мод «Сымбат» и придумала свой бренд для дипломной работы, то долго выбирала название. Мне хотелось, чтобы в нём были и красота, и нежность, и родные мотивы. «Ару» означает «красивая», «прелестная», но для меня в этом слове всегда было гораздо больше. Женщина может быть хрупкой и сильной одновременно. Может падать, терять, начинать заново и всё равно сохранять в себе свет.

Наверное, поэтому одежда и аксессуары «Ару» получились именно такими: современными, но хранящими национальные узоры, память и тепло женских рук. Когда я вижу на улицах женщин в пальто и платьях моего бренда, то иногда вспоминаю прежнюю забитую Асель, которая сидела за швейной машинкой и боялась представить, что будет с ней завтра. Если бы кто-то показал ей мою сегодняшнюю жизнь, она бы не поверила.

Я так погружаюсь в мысли, что не замечаю, как входит он.

Сначала чувствую руки, обнимающие меня за талию, а потом тёплые губы, коснувшиеся виска.

— Алихан, — тихо произношу я. — У меня нож в руке.

— Я вижу.

— Тогда почему подкрадываешься?

— Хотел проверить, не нужна ли тебе помощь.

— Поцелуями?

— Пока только ими.

Я кладу нож на доску и поворачиваюсь к нему. Алихан улыбается, глядя на меня так, будто мы одни во всём доме. Ему пятьдесят семь, и с каждым годом он почему-то становится для меня только красивее. В волосах давно появилась седина, у глаз — морщинки, а взгляд сделался спокойнее. Я по-прежнему вижу того мужчину, рядом с которым когда-то впервые почувствовала себя в безопасности.

— Ты опять всё готовишь сама, — говорит он.

— Мне нравится.

— Тебя не изменить.

— Ты и не старался, — смеюсь я, вспоминая, что с самого первого дня моего пути к себе и своему делу он поддержал меня.

Алихан проводит большим пальцем по щеке и целует медленно, мягко, без всякой спешки. Я кладу ладони ему на грудь и забываю о делах и о том, что в доме полно взрослых детей.

— Мам, а где… Ой, — протягивает Умай.

Мы с Алиханом прерываем поцелуй и одновременно поворачиваем головы. В дверях стоят обе дочери. Аружан пытается сохранить серьёзное лицо, но уголки её губ уже подрагивают.

— Мы попозже зайдём, — сообщает Умай.

— Намного попозже, — добавляет Аружан и тянет сестру обратно.

— Аружан! Умай! — возмущаюсь я.

Дверь захлопывается, а из коридора доносится их смех.

— Это всё ты, — говорю Алихану, поправляя волосы.

— Я просто пришёл помочь.

— Идите лучше с Аманом сделайте что-нибудь.

— Что?

— Дорожку от снега расчистите.

— Она чистая.

— Уфф! — выдыхаю я.

— Всё, понял, — смеётся Алихан и снова тянет к себе за талию. — Дай ещё раз поцелую.

Ну и как ему отказать? Даже спустя годы я люблю и любима. Мы стали взрослее, но ничего не забыли. Я всегда помню, как стала его женой и что до меня была другая. Но сейчас это кажется таким далёким. У Зарины всё хорошо. Она вышла замуж и всё-таки родила ребёнка. Это мне рассказала Диляра, которая однажды встретила её в ресторане. Когда я это услышала, моя душа наконец успокоилась.

Время вообще многому учит. В том числе принимать, что никто не остаётся с нами навсегда.

Арни прожил в нашей семье четырнадцать лет. Ветеринары говорили, что для золотистого ретривера он стал настоящим рекордсменом. До последних лет он встречал Алихана у ворот, ходил за мной по саду и ложился возле стола, надеясь, что кто-нибудь из детей тайком даст ему кусочек мяса, хотя мы его очень хорошо кормили. Когда его не стало, плакали все. Арман и Омар помнили день, когда папа впервые привёз его домой в переноске. Аружан, Умай и Аман выросли рядом с ним и не знали нашего дома без Арни. Только Аман его совсем не помнит.

Тяжелее всех, наверное, было Алихану. После он много раз рассказывал мне одну и ту же историю: как приехал к заводчику и сразу выбрал именно Арни, который, казалось, даже улыбнулся ему. Алихан сразу понял, что заберёт именно его. После Арни мы так и не взяли собаку.

С возрастом начинаешь понимать, что жизнь не отнимает у тебя всё сразу. Время забирает дорогих людей постепенно, одного за другим, оставляя взамен воспоминания. Иногда тёплые, иногда тяжёлые, а иногда такие, к которым много лет не знаешь, как относиться.

Ене ушла девять лет назад, когда нашему младшему только исполнился год. В последние годы она всё чаще вспоминала Мухтара. Говорила о нём так, будто он всё ещё оставался непоседливым мальчишкой, который вот-вот войдёт в комнату. Боль матери не подчиняется времени. Она может спрятаться глубоко внутри, но не исчезает. И теперь, когда мои дети выросли, я её понимаю.