Вторая жена поневоле (СИ), стр. 50

Омар первым вскидывает голову, замечает тарелку на столе и тут же бросает взгляд на Алихана. Арман тоже замирает, не выпуская грабли из рук. Оба смотрят на него, молча спрашивая разрешения.

— Сначала руки вымоем, — говорит Алихан.

Он ставит грабли к дереву, подходит к крану и включает шланг. Вода с шумом вырывается наружу и сверкает в солнечных лучах. Мальчишки по очереди подставляют ладони под струю. Омар нарочно брызгает на брата, Арман тут же отвечает ему тем же, и через несколько секунд оба смеются, пытаясь увернуться от холодных капель.

— Эй, полегче, — одёргивает их Алихан, хотя сам едва сдерживает улыбку. — Руки мойте, а не друг друга.

Он перекрывает воду, проверяет их ладони и только потом кивает в сторону террасы. Мальчишки поднимаются наверх и, оказавшись у стола, тянутся к тарелке.

Дети одновременно откусывают и довольно зажмуриваются.

— Мааам! Вкусно! — хвалят с набитым ртом.

— Прожуйте, потом говорите, — посмеиваюсь.

Алихан поднимается на террасу последним. Его волосы слегка растрепал ветер, рукава джинсовой рубашки закатаны до локтей. Я уже заметила на ней пару пятен. Он подходит ко мне, обнимает одной рукой за плечи, притягивает к себе и ласково целует в висок.

Я прижимаюсь щекой к его груди и обхватываю за талию. Слышу детский смех, шелест листвы в саду, тихий звон стекла на столе и ровное биение сердца Алихана. В этот момент я вспоминаю наш вчерашний разговор. Он состоялся поздно вечером, когда мальчики уже уснули, а мы остались вдвоём в гостиной. Алихан вернулся домой позже обычного, усталый, молчаливый, несколько минут сидел рядом со мной, откинувшись на спинку дивана, а потом без долгих предисловий сказал:

— Мы с Зариной наконец пришли к согласию.

Я сразу поняла, о чём он говорит. Переговоры тянулись долго. Иногда Алихан возвращался после встреч напряжённым, подолгу разговаривал с юристами по телефону, просматривал какие-то документы, но со мной подробностями не делился. Я знала лишь, что речь идёт о компенсации, которая исчисляется миллионами, и что Зарина долго не соглашалась с предложенными условиями.

Вчера она согласилась.

Я не стала спрашивать, сколько именно он ей отдаст, что останется за ней и от чего пришлось отказаться ему. Да и знала, что Алихан всё равно не станет распространяться. За время, проведённое рядом с ним, я уже успела понять: рабочие, деловые и финансовые вопросы он держит в себе. Не жалуется, не перекладывает на других тяжесть своих решений и говорит только тогда, когда всё уже окончательно решено.

Спросила лишь о том, что действительно имело для меня значение:

— Это значит, скоро всё случится?

Он повернул ко мне голову и ответил:

— Да. У неё больше нет ко мне претензий.

Эти слова должны были принести облегчение. Наверное, я должна была улыбнуться, обнять его, позволить себе обрадоваться тому, чего ждала последние месяцы. Но вместо этого долго сидела неподвижно, прислушиваясь к собственному сердцу.

Скоро всё случится.

Скоро Алихан перестанет быть мужем другой женщины. Между нами больше не будет Зарины, её звонков и требований.

Исчезнет эта невидимая граница, о которую я каждый раз спотыкаюсь, стоит мне подумать о будущем.

И всё же радость оказывается не такой лёгкой, как я представляла. В ней всё равно живёт горький привкус вины. Как бы часто Алихан ни повторял, что решил развестись задолго до меня, как бы уверенно ни говорил, что их брак закончился ещё до нашего сближения, где-то глубоко внутри остаётся чувство, будто моё счастье строится на обломках чужой жизни.

Я не знаю, что чувствует сейчас Зарина. Возможно, злость и унижение. Возможно, ей больно терять не только мужа, но и жизнь, к которой она привыкла. Миллионы могут сохранить привычный достаток, обеспечить будущее, но они не способны заплатить за годы, прожитые рядом с человеком. Не могут заставить забыть, что у него уже есть другая.

И эта другая — я.

Но и я устала жить с ощущением, будто должна просить прощения за то, что люблю Алихана. Устала бояться собственных надежд, заранее наказывать себя за каждую счастливую минуту рядом с ним. Я не уводила его из счастливой семьи. Не заставляла разлюбить жену. Не требовала развода и не ставила условий. Всё произошло так, как произошло.

— О чём задумалась? — спрашивает Алихан, возвращая меня в момент, где мы стоим на террасе, обнявшись.

Встречаюсь с ним взглядом.

— О том, что всё меняется.

Его рука сильнее сжимается на моём плече.

— Боишься?

Немного подумав, киваю. Лгать ему не хочется.

— Немного.

— Не бойся, — произносит он спокойно. — Я всё решу.

Наверное, эти слова могут показаться слишком простыми. Но я знаю Алихана. Если он говорит, что всё решит, значит, уже принял решение и не отступит от него.

За столом Омар с хрустом откусывает печенье и тянется за следующим. Арман возмущается, что брат взял самое большое, и между ними начинается привычный спор. Я смотрю на них, потом снова перевожу взгляд на сад, где на золотистой траве лежат собранные кучки сухих листьев.

Совсем скоро эта осень закончится. Ветер сорвёт последние листья, дни станут холоднее, а сад уснёт до весны. Но я надеюсь, я молюсь и верю, что следующей осенью нас будет на одного больше.

Глава 42.

*Алихан*

Домой я еду уже свободным человеком.

Эта мысль не вызывает ни ликования, ни желания прибавить скорость и оставить город позади. Внутри тихо, как после долгого шторма, который помотал мою лодку в открытом море. Теперь, наконец, штиль и тучи рассеялись. Всё закончилось. Развод, бесконечные переговоры, встречи с юристами, подсчёты, поиски решений и средств, чтобы расплатиться с Зариной и не разрушить то, что я строил годами. Больше не нужно выбирать слова, просчитывать последствия, ждать очередного требования или нового витка обиды. Сегодня мы поставили последние подписи и отпустили друг друга.

Не знаю, можно ли назвать наше прощание мирным. Зарина держалась спокойно, не устроила сцены, не повысила голоса. Лишь долго смотрела на меня перед тем, как уйти, а потом сказала:

— Надеюсь, теперь ты счастлив.

В её голосе не было злости, но обида всё равно проступила.

— Надеюсь, ты тоже.

— Лихо ты всё устроил, Алихан, — усмехнулась она. — Лихо.

— Зарин, не надо, — остановил её я.

— Я уже поняла, что ты любил её раньше, когда она была женой твоего брата, — неожиданно сказала она, и на губах появилась ухмылка. — Так и непонятно, что вам, мужикам, надо.

Я не стал напоминать, что наши отношения закончились задолго до появления Асель, когда между нами уже не осталось ничего, кроме обязательств, общей фамилии и привычки изображать благополучие перед людьми. В этот день мне впервые не захотелось ничего доказывать. Зарина имеет право помнить наш брак по-своему, а я — больше не оправдываться за желание жить и любить.

Я пожелал ей счастья от чистого сердца. Четыре года нельзя вычеркнуть одним росчерком пера, какими бы пустыми они ни оказались. Мы не стали близкими, не сумели стать настоящими мужем и женой, но и врагами оставаться не обязаны. Я заплатил всё, о чём мы договорились, и сейчас чувствую не потерю, а облегчение. Деньги ещё можно заработать. Время — нет. А я и так слишком много его отдал жизни, в которой не был счастлив.

Сзади раздаётся приглушённое поскуливание.

— Потерпи немного, дружок, — произношу вслух. — Скоро приедем.

В багажнике лежит переноска, которую я забрал несколько минут назад у заводчика. Щенок затихает, но всего на несколько секунд, а потом снова возится, царапает пластик лапой и недовольно сопит. Золотистый ретривер. Три месяца, огромные тёмные глаза, мягкие уши и лапы. Когда заводчик вынес его ко мне, щенок сразу уткнулся влажным носом в мою ладонь, а потом уселся рядом с ботинком так уверенно, словно уже решил, что уедет именно со мной.

Дети не просили собаку. Даже не заикались. И с Асель я ничего не обсуждал, хотя прекрасно понимаю, что такие решения нормальные люди принимают вместе. Особенно если щенок будет носиться по дому, грызть обувь, рыть ямы в саду и будить всех раньше рассвета. Возможно, я поступаю эгоистично. Возможно, Асель будет ругаться, что я сначала сделал, а потом решил поставить её перед фактом.