Вторая жена поневоле (СИ), стр. 4

И вдруг... шум со стороны калитки. Вбегает Омар — весь бледный, как мел, а глаза круглые, растерянные.

— Анашым, анашым! — кричит он сквозь слезы.

Я мигом поднимаюсь, все бросив, и бегу к нему.

— Что случилось, Омар? Где Арман?

— Арман... Арман... — задыхается. — Бежим, — берет меня за руку и ведет на улицу.

Мы пробегаем мимо трех домов, заворачиваем за угол, и мои глаза раскрываются от ужаса. За детскими спинами я сначала вижу маленькую босую ногу и наконец лицо Армана.

— Арман! — истошно кричу я, увидев лежащего на земле сына в окружении детей из округи. Его маленькую ножку проткнул насквозь кусок арматуры, и вокруг кровь... много крови.

— Анашым... — плачет он и бледнеет на моих глазах.

— Скорую вызовите! — ору я на всю улицу. — Пожалуйста, вызовите скорую!

Я дурниной кричу, прижимая к груди моего мальчика, и шепчу ему, что все будет хорошо, сейчас приедут врачи и помогут ему. Я боюсь поднимать его, чтобы железо не вошло глубже. Он уже не может говорить и как будто засыпает, но я громко прошу его не закрывать глаза, не уходить, бороться...

В этот момент я молюсь не только Аллаху, но и всем богам на земле. Он сейчас такой маленький, такой хрупкий, как в те дни, когда я их обоих держала на руках и убаюкивала.

Со дворов выбегают соседи, кто-то говорит, что скорая уже едет, кто-то ворчит, что рано или поздно на эту арматуру кто-то должен был налететь, кто-то из мужчин спрашивает, как это случилось.

Детские голоса перебивают друг друга, пока один из мальчишек не говорит:

— Заман сказал Арману и Омару, что их мама «жалеп» (каз. — проститутка, распутница), потому что к ней мужчины приезжают.

— ...И Арман с ним подрался, — добавляет другой мальчишка. — Заман толкнул его, и он упал сюда.

— Мама, — зовет меня сын и замолкает, а я еще сильнее прижимаю его к груди и целую в лоб.

Я потеряла счет времени.

Кажется, прошла вечность, а на самом деле всего несколько часов. Я сижу на жестком пластиковом стуле в коридоре больницы, и мои глаза прикованы к одной точке. Где-то там, на другом этаже, лежит мой сын. Мой маленький Арман.

Операция закончилась. Мне сказали, что кусок арматуры извлекли, рану зашили, потерю крови восполнили. Но он еще не очнулся. Он в реанимации, и я не могу к нему зайти. Только сидеть здесь и ждать. Ждать, когда кто-нибудь выйдет и скажет: «Все хорошо. Он пришел в себя».

Я смотрю в одну точку на серой стене с трещинами и облупившейся штукатуркой. Мое тело онемело. Спина затекла, ноги как вата. Я даже не чувствую голода или жажды — только давящую боль внутри, которая разрастается и растекается по венам черными полосами.

Омара забрала к себе Раушан-тате. Когда я садилась в скорую вместе с Арманом, Омар так кричал, так рвался за мной, что у меня сердце разрывалось на куски. Я выскочила на секунду, обняла его мокрое от слез лицо и сказала:

— Мы вернемся, балам. Все будет хорошо. Ты будешь слушаться Раушан-тате, хорошо? Я скоро приеду. С Арманом. Обещаю.

Он кивал, захлебываясь рыданиями, а я уже бежала обратно к машине.

Теперь я сижу здесь и чувствую, как за одну эту ночь постарела на десять лет. Вспоминаю, как в детстве Арман всегда был моим защитником. Ему было всего четыре, когда Мухтар, выпив лишнего, в очередной раз замахнулся на меня. Арман выскочил между нами, раскинул свои крошечные ручонки и закричал: «Не трогай маму!» Тогда Мухтар опешил, а я схватила сына и убежала в другую комнату. Даже сейчас, когда такой же ребенок оскорбил меня, он бросился защищать мою честь. Мой маленький джигит. Он не должен был.

Я прижимаю ладонь к лицу, пытаясь сдержать слезы, но они все равно текут сквозь пальцы.

Медсестры проходят мимо, не обращая на меня внимания. Я здесь уже так долго, что они привыкли. Наверное, такие, как я, — матери с больными детьми — сидят здесь каждый день. Часами. Сутками.

Где-то глубоко в груди теплится надежда, что скоро все будет хорошо. Что врач выйдет и скажет: «Он очнулся, переводим в палату». Но время тянется мучительно медленно.

Веки тяжелеют. Я клюю носом, потом резко вскидываю голову, заставляя себя не спать. Нельзя спать. Я должна быть здесь, когда он откроет глаза. Он должен увидеть меня первой. Он должен знать, что я рядом.

Но тело предает. Усталость наваливается, и я снова закрываю глаза. Проваливаюсь в липкое, тревожное забытье, где кто-то кричит, где я бегу по темной улице, где арматура торчит из земли, как кровавый клык...

И вдруг сквозь сон я чувствую тепло. Чужую руку на своем плече.

Я резко открываю глаза.

В больничное окно бьют первые лучи солнца. Они скользят по моему лицу, и я щурюсь, не сразу понимая, где нахожусь. А потом поворачиваю голову и вижу кайнагу Алихана.

Он стоит рядом со мной, и его широкая ладонь лежит на моем плече. Брат мужа выглядит так, будто не спал всю ночь. Он приехал из Алматы за одну ночь.

— Аселя, — только и говорит он.

Я встаю. Ноги подкашиваются, но он поддерживает меня, не давая упасть.

И тут меня прорывает.

От переполняющих чувств - усталости, страха, отчаяния - я начинаю плакать. Слезы текут ручьем, я закрываю лицо ладонями и всхлипываю, не в силах остановиться.

В следующую секунду я чувствую, как сильные мужские руки обнимают меня. Прижимают к себе. Одна его рука лежит на моей спине, другая — гладит мои волосы, путаясь в прядях.

— Тише, тише, — говорит он хрипло. — Я здесь. Я помогу.

Я утыкаюсь лицом в его грудь и плачу, плачу, выплескивая весь тот ужас, что накопился за последние часы. Я забываю про свекровь, про ее угрозы, про то, что Рамазановы хотят забрать детей.

Я помню, как вчера, когда мы уже были в больнице, я связалась с Раушан-тате по городскому телефону и попросила взять мой телефон, найти там контакты кайнаги и рассказать ему все. Я попросила через Раушан-тате помощи у Алихана Рамазанова.

И вот он здесь.

Я поднимаю голову, встречаюсь с ним взглядом. Он смотрит на меня сверху вниз, и в его темных глазах я вижу такую силу и решимость, что мне становится легче.

— Как он? — спрашивает Алихан.

Я вытираю слезы и пытаюсь успокоиться.

— Операция прошла... — голос срывается. — Но он еще не очнулся. Он в реанимации.

Я замолкаю, боясь произнести вслух то, что крутится в голове: а вдруг он не очнется?

Алихан сжимает мои плечи, заставляя смотреть на него.

— Он очнется, — говорит он твердо, не оставляя места сомнениям. — Не думай о плохом. Кто лечащий врач? Я поговорю с ним. Деньги у тебя уже просили?

— Нет, — растерянно мотаю головой.

— Я все устрою.

Глава 5.

Вынужденная мера, на которую меня подтолкнул несчастный случай с Арманом, - отправить Омара в аул к моим родителям. У меня с ними натянутые отношения после того, как меня украли, и после позора на похоронах Мухтара. Мы друг друга не понимаем, но от безысходности мне не к кому было обратиться.

Брат приезжает в город, чтобы забрать Омара на неделю, пока Армана не выпишут. Омар обижен, плачет, цепляется за меня, просит не оставлять. Я глажу его по голове, целую, говорю, что ата и аже (бабушка и дедушка ) живут рядом с речкой, он сможет там купаться, а через неделю я заберу его. Конечно, я была бы рада оставить его с Раушан-тате, но они с мужем работали с утра до вечера, а злоупотреблять их добротой было стыдно.

Родители в который раз сказали мне, что я как была непутевой, так и осталась такой. И как жена не знала о мошенничестве мужа, и как мать недоглядела за своим ребенком. Я проглотила, как всегда. Сейчас мне очень нужна была их помощь, о поддержке я и не мечтала.

Скрепя сердце, я сажаю Омара в маршрутку и плачу, пока она отъезжает от вокзала, а мой сынок - мой чувствительный, добрый мальчик, прилипнув к окну, машет мне рукой, всхлипывая и зовя меня:

— Анашым...Мама...мама.

Ненавижу ли я себя в этот момент? Да. Невероятно.

Затем я сажусь на автобус и доезжаю до детской больницы, где лежу вместе с сыном. По дороге в палату заглядываю в ординаторскую, чтобы поговорить с врачом, но останавливаюсь у двери и в щелочку вижу двух курящих женщин. Одну из них я узнаю — это старшая медсестра.