Вторая жена поневоле (СИ), стр. 2

— Нет, пожалуйста, нет! — умоляю я. — Как я вас всех ненавижу. Как я тебя ненавижу, — кричу сквозь душевную боль и зажмуриваюсь.

И вдруг... Глухой удар, и все стихает. Он больше не держит меня, не целует. Наступает звенящая, пугающая тишина, в которой я медленно открываю глаза и вижу перед собой Алихана — своего кайнага.

Глава 2.

Ужас в моих глазах сменяется жутким, болезненным осознанием, что я лежу на столе с задранным подолом. Верх домашнего платья с запахом скосился и обнажил грудь и сосок.

Кайнага Алихан быстро мажет по мне взглядом и отворачивается, а я, прикрывшись руками, застываю, не в силах пошевелиться. По всему телу проходит мелкая дрожь, в ушах страшно звенит. Сев на столе, я смотрю вниз и вижу на полу Бекзата. Он лежит, прижимая руку к лицу, и стонет. Над ним возвышается Алихан.

За годы замужества я несколько раз видела его, но таким — никогда. Всегда сдержанный, холодный, отстраненный, сейчас он кажется воплощением гнева. Жилы на его шее вздулись, кулаки сжались, а в глазах пылала такая мощная ярость, что мне казалось, он готов разнести всю мою маленькую кухню и дом заодно.

— Ты, — рычит он, наклоняясь к Бекзату и хватая его за ворот рубашки, — еще раз приблизишься к этому дому, я лично сломаю тебе руки, мразь. Ты понял меня? Я найду тебя где угодно. Понял?!

Бекзат часто кивает, пытаясь отползти. Его лицо перекошено от боли и страха, а мне его даже не жаль.

— Пошел вон, — бросает Алихан и, схватив его за шкирку, вышвыривает в коридор. — Чтобы я тебя больше здесь не видел!

Дверь хлопнула. Я слышу звук торопливых шагов, удаляющихся от дома, и только тогда позволяю себе выдохнуть. Чувствуя на себе тяжелый, изучающий взгляд Алихана, сползаю по краю стола на стул, закрывая лицо ладонями. Слезы хлынули потоком от страха, стыда и облегчения.

— Асель, — голос Алихана стал тихим, осторожным. Он опустился передо мной на корточки, но не коснулся. — Ты в порядке?

Мотаю головой, не в силах говорить. Всхлипы разрывают грудь, за ребрами все горит от несправедливости, ощущения грязи и безысходности. Алихан поднялся, и через несколько секунд я услышала журчание воды из крана.

— Пей, — велит он хрипло, протягивая пиалу.

Я послушно взяла ее и сжала дрожащими пальцами. Прохладная вода омыла саднящее горло, стало чуть легче, но мысли мои все еще возвращались к мужскому вероломству. Алихан сел напротив и смотрел на меня, нахмурившись. В нем были схожие с Мухтаром черты, но у моего погибшего мужа они были мягче, а у кайнага — острее.

— Дети, — тяжело дыша, делаю долгую паузу, — сейчас придут.

— Я должен был приехать раньше.

Подняв глаза, качаю головой.

— Рахмет. Вы спасли меня, — дрожащим, сиплым голосом прошептала я. — Кайнага, я не знаю, что было бы, если бы вы не появились.

Он ничего не отвечает, но смотрит на меня по-прежнему насупившись. Замечаю, как он обводит взглядом кухню, скользит взглядом по окну, двери и полу.

— Почему не сказала, что квартиру забрали? — спрашивает в лоб. — Почему ты с детьми живешь в таких условиях?

Потупив взгляд, смотрю на воду в пиале и на свои пальцы, обнимающие ее. Не думаю, что он имеет право задавать мне такие вопросы, ведь я пытаюсь как-то жить после смерти Мухтара и его позора на весь юг.

— Ничего нельзя было сделать, — объясняю почти шепотом. — Мухтар брал кредит в банке и просрочил платежи. А здесь, — тоже обвожу взглядом комнату, — у меня символическая аренда и хорошая хозяйка. Базар, где я работаю, тоже недалеко.

— Ты на базаре работаешь? — его густые черные брови стремятся к переносице.

— Да, там есть ателье. Подшиваю шторы, шью корпешки.

Тяжелый вздох Алихана и его потемневший взгляд не сулят ничего хорошего. Его пальцы на столе сжимаются в кулак, а я моментально и инстинктивно ежусь от страха.

— Полгода я жил в Астане, поэтому не мог приехать. Я не говорю тебе, что этот дом плохой, но мои племянники не могут жить в таких условиях, — заявляет он безапелляционно. — Когда они пойдут в школу?

— В следующем году. Я сниму к тому моменту квартиру. Мне просто нужно время.

Кайнага еще больше хмурится, а я не знаю, что его так задело, если никто из них полгода не спрашивал, как я живу. А живу я по совести, и эта времянка — не так уж плоха, как о ней считает старший деверь. Но спорить с ним я не могу, потому что он старше на десять лет, да и я все еще для него келин.

Входная дверь с грохотом распахнулась, и в коридор влетают два урагана. Мои сыновья — запыхавшиеся, раскрасневшиеся, с сияющими глазами. В каждой руке — по вафельному стаканчику с мороженым.

— Анашым (мамочка)! Мы купили мо-ро-же-но-е! — радостно кричит старший из двойняшек — Арман, но тут же спотыкается на полуслове. Увидев на кухне дядю, которого, вероятно, помнит со времен похорон, он замирает как вкопанный. Омар, младший, налетает на него сзади и тоже останавливается, испуганно таращась на Алихана.

Мальчики смотрят робко и с любопытством на высокого широкоплечего дядю, который, по сути, делит с ними одну кровь и один род.

Я поняла, что должна разрядить обстановку. Сглотнув ком в горле и стараясь улыбнуться, я позвала их:

— Арман, Омар, подойдите сюда. Поздоровайтесь.

Но они не двигаются. Омар вцепился в рубашку брата, спрятавшись за его плечом. Арман же, набравшись смелости, подходит к Алихану и, как маленький мужчина, протягивает две руки:

— Ассалам алейкум, — произносит Арман детским голоском.

— Уалейкум салам, — пожав ручонки моего сына, кайнага одобрительно кивает.

Видя, что бояться не стоит, к Алихану подходит Омар и повторяет все за братом.

Замечаю также, что суровая маска гнева исчезла с лица мужчины. Он встал и потрепал мальчишек по макушкам, а еще долго всматривался в их лица и, кажется, улыбался. Никогда не видела, как кайнага это делает, а, глядя на моих сыновей, уголки его губ дрожали.

— Это брат вашего папы, — объясняю им. — Он пришел вас навестить.

— Ну что, джигиты, — произносит он с неожиданной теплотой в голосе. — Я ваш дядя Алихан. Я давно хотел вас увидеть.

— Папа умер, — тихо говорит чувствительный Омар.

— Знаю, балам, — тяжело вздыхает Алихан. — Я очень жалею, что не приехал к вам раньше. А вы так выросли и изменились всего за полгода. Омар, ты — вылитый отец в детстве. А Арман, кажется, на меня похож.

— Арман, Омар, — глядя на подтаявшее в их руках мороженое, хмурюсь. — Откуда у вас это?

Я вспоминаю слова Бекзата, и меня передергивает от мысли о нем.

— Бекзат-ага дал сто тенге, — говорит Арман. — Сказал, чтобы мы купили себе по мороженому и не мешали ему разговаривать с тобой.

У меня мигом похолодело внутри. Алихан метнул в меня быстрый взгляд, а под его кожей заходили желваки. Прикрыв веки и снова их открыв, заставляю себя успокоиться. Дети не виноваты. Они не знают, какой человек этот Бекзат.

Но как же мне стыдно сейчас и перед детьми, и перед кайнага за то, что они так радуются, что им дали сто тенге. При муже у нас была другая жизнь, но наше благосостояние было построено на лжи и махинациях. Последние полгода я зарабатываю сама и покупаю только самое необходимое. Я говорю сыновьям, что все будет хорошо и даже лучше, но они же дети...

— Слушайте меня внимательно, — говорю я, подходя к ним и становясь рядом с Алиханом. — Больше никогда не берите у этого человека ни денег, ни сладостей. И никогда не разговаривайте с ним. Вы поняли меня?

Арман и Омар удивленно уставились на меня. Они не привыкли видеть меня такой жесткой.

— Анашым, а почему? — спрашивает Омар.

— Потому что это плохой человек. Он больше не придет к нам. А если увидите его на улице — сразу бегите домой или к Раушан-тате.

Дети испуганно кивают. Арман покрепче сжимает руку брата.

— Мы поняли, анашым, — говорит он серьезно. — Мы больше не будем.

— Вот и хорошо. А теперь уберите его в морозилку.

Они послушно топают к холодильнику, открывают морозилку и аккуратно ставят туда стаканчики. Арман еще раз оглядывается на Алихана, который стоит, сложив руки на груди, и задумчиво наблюдает за ними.