Прачка на краю реки (ЛП), стр. 99

Я изо всех сил стараюсь отвести руку назад. Я не убью эту женщину. Я не отправлю ее вниз раньше положенного срока. Мои мышцы горят огнем, в висках пульсирует невыносимая боль, но каким-то чудом моя рука смещается назад на долю дюйма. Между ее горлом и лезвием образуется зазор, который с трудом увеличивается еще на ширину пальца.

— Убей ее! — ревет Каллех, но я не слушаюсь.

Я сражаюсь с удвоенной силой, выскребая со дна последние крупицы воли. Из носа ручьями течет кровь, боль из головы простреливает прямо в позвоночник. Быть может, это меня убьет. Я не хочу умирать вот так, но я готова. Я умру тысячу смертей, если это спасет добрую душу, которая предложила мне помощь без лишних вопросов и упреков. Женщину, которая посмотрела на меня с добротой, а не со страхом и ненавистью.

Каким-то непостижимым образом мне удается сделать один шаг назад.

— Попробуй побежать, Марсайли. Борись! — умоляю я, но она остается неподвижной, как статуя, а ее глаза расширились от ужаса.

— Беги! — кричу я. — Ты можешь сопротивляться!

Я готовлюсь развернуться. Швырнуть кинжал в Каллех. Броситься на нее. Сражаться до последнего дыхания, лишь бы эта женщина успела уйти. Но в следующую секунду чье-то тело прижимается к моей спине, и холодная, унизанная драгоценными камнями рука накрывает мою ладонь, с жестоким рывком проводя лезвие по горлу Марсайли.

Я чувствую, как металл кромсает мышцы и сухожилия — движение вовсе не плавное и быстрое, а грубое, дикое и неравномерное. Это тошнотворно. Ужасно.

Горячая, липкая кровь брызгает мне на руки, к горлу подступает желчь, когда женщина безвольно оседает на землю. Я подхватываю ее, прижимаю ладони к шее, отчаянно пытаясь остановить кровотечение, но оно хлещет сквозь пальцы, стекая по предплечьям. Дикий, звериный крик вырывается из моего горла.

— Прости… — всхлипываю я, но слово тонет в влажном клокотании, когда лезвие проводят по моему собственному горлу.

И мир погружается во тьму.

71 БРЕННЕН

Взгляд Беа на долгие мгновения становится стеклянным, и я задерживаю дыхание, чувствуя, как по телу разливается жгучее чувство вины. Ее глаза широко раскрываются, дыхание сбивается, а дрожащая рука поднимается ко рту.

— Что? — выдыхает она. — Я не… — Все ее тело начинает трясти, глаза наполняются слезами и переполняются ими.

Из ее горла вырывается всхлип — резкий, полный боли звук, который отзывается глубоко в моей груди. Я притягиваю ее к себе, обвивая руками, чтобы она не рассыпалась на куски. Ее плач становится только сильнее, и это раскаяние невыносимо. Горькое; я бы все отдал, чтобы забрать свой вопрос назад. Мне не следовало спрашивать. Именно поэтому я молчал, когда она впервые объяснила мне, как запустить проклятие. Я знал, что это причинит ей боль. Что это подорвет ее доверие.

К тому моменту, когда мне стало уже все равно на потерю магии, причина потеряла всякое значение. Не тогда, когда в глубине души я уже знал, кто она на самом деле. Не тогда, когда я был уверен, что она никогда бы не совершила того, что сделала.

Я спросил об этом только сейчас, потому что должен защитить свою семью. Если проклятие заставило ее убивать, мне нужно было знать наверняка, чтобы найти выход. Но ведь у меня были и другие вопросы. Могла ли она снова кому-то навредить? Был ли хоть шанс, что ее разум опять помутится? Я мог бы выяснить все необходимое, не заставляя ее переживать этот кошмар заново.

— Все хорошо, mo chridhe. — Я прижимаю ее голову к груди, шепчу в волосы и мягко покачиваю из стороны в сторону. — Что бы ты ни увидела, мы найдем выход. Я огражу тебя от людей. Я найду способ защитить тебя… и всех остальных. Я не оставлю тебя одну.

Она едва может вздохнуть сквозь рыдания, ее ногти впиваются в мою кожу, вцепившись в мои руки так, будто все, что она любит, было жестоко вырвано у нее из рук, и она боится потерять и меня тоже. Слезы жгут мои собственные глаза. По идее, мир делится на правильное и неправильное, но, пытаясь поступить правильно, я только сделал ей больно. Причинил ей страданий больше, чем кто-либо другой, и я не уверен, что смогу это исправить.

— Я не… я не думаю, что это сделала я, — произносит она сквозь слезы. — Нет, я уверена. Это не я их убила.

Мир останавливается. Ветер затихает, а шум реки исчезает. Даже Загробный мир словно замирает в томительном ожидании, затаив дыхание. Не остается ничего, кроме стука моего сердца и боли Беа.

Есть только она и я.

— Что значит — не ты? — шепчу я.

Она наконец смотрит на меня своими красными, опухшими от слез глазами. Она пытается заговорить снова, но вместо слов вырывается лишь новый всхлип.

Я обхватываю ее лицо ладонями, заставляя посмотреть мне в глаза.

— Дыши, mo chridhe. Ты в порядке. Я здесь.

Сделав глубокий вдох, я жду, пока она повторит. Ей требуется несколько попыток, но в конце концов ее дыхание подстраивается под мое. Она начинает дышать медленнее, но слезы не прекращаются.

Беа обнимает себя за плечи, впиваясь пальцами в кожу, словно ее мир рушится на части, а она пытается собрать его заново.

Я убираю волосы за ее уши, жаждая услышать продолжение. Услышать, что именно она увидела, потому что то, о чем она говорит, просто не может быть правдой. Я потратил последние шесть лет на охоту за ней. Был уверен, что это она столь жестоко убила женщину, которую я любил. Она сама признавалась в этом — и не раз.

И это даже неправда?

— Я ничего не понимаю, — говорю я хриплым голосом, чувствуя, как моя собственная жизнь трещит по швам вслед за ее. Раскалываясь на «до» и «после».

Она делает медленный, дрожащий вдох, пытаясь подобрать слова.

— Я… та ночь вернулась ко мне, когда ты спросил. Всё до конца. Каждое ужасное мгновение.

Она замирает на секунду и встречается со мной взглядом.

— Бреннен, их убила Каллех. Это она убила Марсайли.

Мое зрение застилает красная пелена, сердце замирает.

Каллех. Женщина, которой я посвятил свою жизнь. Та, кто отправила меня сюда, используя мой обет отомстить за Марсайли, чтобы найти способ убить Беа.

Дикая, необузданная ярость, сильнее всего, что я когда-либо испытывал, поднимается внутри меня, разрастаясь так, что мне кажется, будто я сейчас взорвусь.

— Каллех, — рычу я, и ее имя звучит на моих губах как угроза. Я покончу с ней за это.

Беа кивает, всхлипывая и вытирая глаза тыльной стороной ладоней.

— Когда я все вспомнила, мне удалось сбежать. Защитные чары рухнули, и я смогла проскользнуть сквозь них. Я бежала. Днями бежала, пытаясь добраться до владений Судьи, и столкнулась с женщиной. Твоей Марсайли. — Она крепко сжимает мои руки, зажмурившись. — Она увидела, как мне страшно, и предложила помочь. А потом я услышала хлопанье драконьих крыльев. Я поняла, что Каратель идет за мной. — Она морщится, словно само воспоминание причиняет ей физическую боль. — Я велела ей бежать. Позвонить в тревожный колокол у кургана на въезде в деревню, а сама бросилась будить ее семью.

Она качает головой, и у меня перехватывает дыхание. Так вот почему она строит те каменные курганы? Потому что ее разум отчаянно пытался вытащить наружу воспоминания о той ночи? Помочь ей вспомнить? Я пытаюсь спросить об этом, но голос застревает в горле.

— Я сказала ей, что приду за ней, когда все стихнет. Она не хотела их оставлять, но, кажется, поняла мой ужас. Услышала в моем голосе, что вся деревня в смертельной опасности.

Ее нижняя губа начинает дрожать.

— Каллех сожгла ее семью заживо, а потом заставила меня… — Голос Беа срывается на всхлип. — Она использовала свою магию, чтобы заставить меня убить Марсайли. Но я сопротивлялась. Я побеждала, и Каратель это знала. Она схватила меня за руку, — Беа смотрит на свои испачканные ладони. Еще один глухой всхлип вырывается из ее груди, и это окончательно ломает меня. — Она схватила меня за руку и сама провела лезвие по горлу Марсайли.