Прачка на краю реки (ЛП), стр. 95

— Из таверны? — спрашиваю я.

— Ага. По рецепту Анны.

Я беру миску, и сердитое бурчание в желудке перерастает в настоящий рев.

— Кто-нибудь что-нибудь говорил?

— Нет. Все вели себя как обычно. Никто, кажется, даже не задается вопросом, куда делся Тео, — часть тревоги наконец сходит с его лица после утреннего возвращения из Дальбасайля. — Они думают, что он отправился навестить родню.

Облегчение разливается в груди, я зачерпываю ложку каши и улыбаюсь, когда язык ощущает сладость.

— Нравится? Я попросил Анну добавить коричневый сахар и патоку. Подумал, что ты, наверное, уже забыла вкус чего-то сладкого. — Он смотрит на меня с настоящей, искренней улыбкой, от которой у меня перехватывает дыхание. Я тут же опускаю глаза в миску, ругая себя за бешено застучавшее сердце.

— Она идеальна. Спасибо.

— Пожалуйста, — отзывается он, доставая деревянную заготовку и принимаясь строгать ее ножом. С тех пор как нас застали в лесу, он испортил уже не менее четырех фигурок птиц — его руки слишком дрожат, чтобы вырезать тонкие детали для оперения маленькой малиновки.

Ветер внезапно меняет направление. Я отставляю миску, чтобы нащупать в кармане фартука кинжал. Видения больше не пугают меня — по крайней мере, теперь, когда я знаю, как спасти женщин.

В воде мелькает лицо, и я слышу имя — Саорси. Ее глаза кажутся до боли знакомыми, и я пытаюсь сообразить, где уже видела их. Они зеленые, цветом похожие на самую глухую чащу леса. Точно такой же оттенок я теперь отчетливо ассоциирую с Бренненом.

Зрение расплывается.

— Нет, — произношу я дрожащим голосом, пока в моем сознании разворачивается гибель ребенка: маленькая девочка идет по саду, мгновенно поглощенная мощной вспышкой пламени из пасти огромного черного дракона. — Нет, нет, нет…

Бреннен вскакивает на ноги, когда из моего горла вырывается крик.

— Нет! — воплю я, пытаясь подняться, но речная магия оказывается сильнее прежнего. Она намертво приковывает меня к месту, напоминая, что у меня нет выбора. Это не просто видение, и я не могу его остановить. Из груди вырывается отчаянный, утробный всхлип.

— Что такое? — Бреннен мгновенно оказывается рядом, приседая передо мной на корточки.

— Нет, — повторяю я, не в силах выговорить то, что увидела. Все мое тело бьет крупной дрожью, когда я смотрю вверх по течению. Я онемела, видя, как из воды появляется крошечное белое платьице, украшенное вышитыми фиолетовыми цветочками.

Бреннен прослеживает за моим взглядом, и кровь мгновенно отбегает от его лица.

— Нет! — кричит он хриплым, сорванным голосом, бросаясь в реку и хватая одежду. Кажется, это единственное слово, которое мы теперь способны произнести. Единственное, что крутится в голове.

Нет.

Потому что этого просто не может быть.

Бреннен вырывает платье из воды, свободный от проклятия, которое не позволяет мне сделать то же самое.

— О, Саорси… — Он прижимает платье к груди. Его безумный, запаниковавший взгляд впивается в меня. — Что мне делать, Беа? Как отправить его обратно против течения? — вопрошает он, и в его широко раскрытых глазах плещется чистый ужас.

И невыразимая, всепоглощающая боль.

Я открываю рот, чтобы заговорить, но в легких не хватает воздуха, чтобы сложить слова.

Он делает шаг вперед, хватая меня за плечи.

— Беа, что мне делать? — Его голос срывается.

На глаза наворачиваются слезы, губы дрожат, когда я делаю медленный вдох. Я качаю головой, встречаясь с ним взглядом.

— Я должна ее постирать, — шепчу я.

— Нет, — рычит он, и его страх переплавляется в жесткую решимость. — Я не позволю! Должно же быть что-то, что это остановит!

Я кладу руку ему на предплечье, а по лицу уже вовсю катятся слезы.

— Ничего нет. Прости меня. — Мое сердце трескается, когда все его тело каменеет, а из горла вырывается рыдание. — Если ее одежду не очистить, если она не уйдет в Загробный мир, она все равно… — Я едва могу заставить себя произнести это слово и сглатываю. — Она все равно умрет. Но она будет вечно блуждать между мирами, потерянная. Ей будет страшно. Она станет такой же, как те души, что мы запечатали внизу.

— Нет, — мотнув головой, отрицает он. — Нет! Я не позволю! — кричит он так, будто одной силой воли может заставить магию этой смерти подчиниться ему.

Боль в его голосе настолько осязаема, что я не могу её вынести. Мое сердце жаждет забрать ее у него. Взять эту острую боль на себя, чтобы ему не пришлось ее нести.

— Прости меня, — повторяю я, но этого мало. Ничто на свете не сможет исправить случившееся. Затянуть рану, которую оставит эта потеря.

Бреннен падает на колени, его руки дрожат.

— О, Саорси, — выдыхает он, прижимая платье к груди. Он замирает и вытаскивает из кармашка маленькую деревянную фигурку. Ягненка.

Он зажмуривает глаза, и горе читается в каждой черточке его лица. — Я не хочу отпускать ее, — шепчет он.

Река приходит в ярость, Загробный мир бурлит, и я кладу свои руки поверх его ладоней.

— Я знаю, — шепчу я. — Но ты должен. Ради нее. Я должна ее очистить. Судья рассудит ее по справедливости. Он позаботится о ней. Ей будет хорошо с твоими родителями.

Бреннен не смотрит на меня, продолжая вглядываться в ткань. Ярость и скорбь в его глазах настолько сильны, что у меня перехватывает дыхание.

Мучительное горе сочится сквозь его кожу, впиваясь в мою иглами, пока он дрожащими пальцами прячет ягненка обратно в карман Саорси и начинает шептать:

— Tha mi duilich, a phiuthar. Dh’fhàillig mi thu. Прости меня, сестра. Я подвел тебя.

Я больше ничего не вижу сквозь пелену слез, когда Бреннен разжимает пальцы и отпускает платье — обвиняя себя, а не Каратель, — и оно падает в мои руки.

Сквозь слезы я очищаю ткань, тихонько напевая свою песню. Бреннен следит за каждым моим движением, а я стараюсь делать голос как можно мягче, надеясь, что он звучит скорее как молитва, чем как погребальный плач.

Я даю ему еще секунду, чтобы в последний раз коснуться ткани, а затем — с такой болью в груди, будто мое сердце вырезают по живому, — выпускаю платье из рук.

Река успокаивается, мягко увлекая его вниз по течению, прямо в Загробный мир. Я шепчу молитву Трех, окунаю пальцы в воду и касаюсь груди, губ и лба.

Бреннен встает позади меня, и я поворачиваюсь к нему, протягивая руки. Его щеки изморозью покрыты слезами, а кадык судорожно дергается при каждом глотке.

— Бреннен, — шепчу я, не зная, что сказать. Боясь того, на что он может решиться в своем горе.

Он не смотрит на меня — его взгляд, не мигая, устремлен в черную дымку.

— Она просила сделать ей второго ягненка, — его голос срывается. — Говорила, что тому, что я подарил ей на день рождения, нужен друг. Но я так и не сделал. Думал, у меня есть время.

Я закрываю глаза, и мое сердце разрывается от боли за стоящего передо мной человека. От пронзительного чувства вины и сожаления в его голосе.

— Ты не мог знать.

Он поднимает руки перед собой.

— Я не… — Он еще долгие секунды смотрит на Загробный мир, после чего резко разворачивается и уходит в лесную чащу.

— Постой! — я вскакиваю и бросаюсь за ним. Я не хочу оставлять его одного, но цепь натягивается и со страшной силой швыряет меня на землю. Камни сдирают кожу на руках и локтях, а когда я снова поднимаю голову, Бреннен уже исчезает. И я не могу пойти за ним.

69 БЕА

Я смотрю вслед Бреннену еще долго после того, как он скрывается из виду. Мое сердце расколото надвое, а глаза щиплет от слез. Кажется, я не испытывала такой сокрушительной боли со времен смерти моей детской подруги Эммы — это было несколько десятков лет назад. Я тогда совсем не ожидала, что в тот день, когда меня позвал ветер, именно ее лицо появится в воде.

Она умерла от старости — лучшего конца, на какой можно надеяться. И все же что-то надломилось внутри меня, когда женщина, знакомая мне по прошлой жизни, смотрела на меня из реки. Ее черты казались одновременно родными и чужими, состарившиеся так, как мне самой уже никогда не суждено было измениться.