Прачка на краю реки (ЛП), стр. 94

— Давай я тебя омою. Не могу смотреть на всю эту кровь, — говорит он. — Потом дам что-нибудь из своего.

— Не нужно, я сама справлюсь, — внезапно смущаюсь я.

Это совсем не похоже на то, что было несколько дней назад, до того как он возвел вокруг себя стены. До того как он узнал, кого именно я лишила жизни. Но смывать кровь с моего избитого тела при дневном свете кажется даже более интимным. Без укрытия темноты мне не спрятаться.

— Нет, — произносит он, и в его суровом тоне слышится непреклонность. Губы крепко сжаты, а под глазами залегли темные тени от истощения. — Позволь мне.

Жар подступает к горлу, когда в памяти вспыхивает воспоминание о том, как он ласкал меня.

— Я должен смыть это, — продолжает он, и его голос звучит надломленно, почти умоляюще. — Пожалуйста.

Горло сжимает от спазма. Я забрала у этого человека уже так много, но это — то немногое, что я могу ему дать. То, что хоть немного умерит мучения, терзающие его изнутри.

Я киваю, и его плечи расслабляются, когда он берет свой кинжал. Стараясь не задеть мою кожу, он разрезает остатки платья. Оно соскальзывает с ног, и Бреннен аккуратно освобождает мои руки.

Я жду, когда появится стыд. Когда нахлынет неловкость оттого, что мое тело выставлено напоказ средь бела дня, но этого не происходит. Вместо этого я чувствую себя в безопасности. Окруженной заботой.

Бреннен снова опускает меня в реку и опускается на колени рядом. Ниже по течению вода окрашивается в багровый цвет, смывая остатки крови, а я закрываю глаза, позволяя всеобъемлющему чувству тепла и защиты заполнить меня изнутри. Если это все, что мне достанется на еще один век, думаю, этого будет достаточно.

Он берет брусок мыла.

— Можно? — спрашивает он, и в его бесконечных зеленых глазах мелькает такая уязвимость, какой я никогда прежде не видела. Его пальцы крепко сжимают мыло, а осанка напряжена до предела.

— Да, — выдыхаю я, и он заметно расслабляется. Он мягко притягивает меня к себе, позволяя моей голове устроиться у него на коленях.

Вспенив мыло в ладонях, он наполняет воздух ароматом можжевельника, а затем начинает смывать грязь, начиная с живота. Я снова отталкиваю его магию, с трудом сдерживая стон — одного лишь ощущения его грубых, новее выверенных и уверенных движений на коже хватает, чтобы жар прилил к низу живота.

Его касания нежны, но в них нет мягкости. Он двигается с твердым нажимом, с той властностью и силой, которые так идеально ему подходят.

Я отвожу взгляд, чтобы он не заметил моего румянца, когда он водит мылом по затянувшимся следам худших ран прямо под моей грудью, а его пальцы случайно задевают мой дан бессмертия. Низкий рокот вырывается из его груди, пока он быстро и тщательно очищает от крови каждую грудь.

Я стараюсь не ерзать. Сохранять неподвижность. Но то, чего жаждет мое тело, так сильно отличается от того, что он мне сейчас предлагает.

Это акт нежности. Проявление заботы, за которое я бесконечно благодарна, даже если где-то на дне души мне хочется большего. Но как это возможно — после всего, что между нами лежит? Теперь, когда я знаю, что́ я с ним сделала?

Я отгоняю эту мысль, пытаясь игнорировать то, как от его прикосновений у меня за спиной будто вырастают крылья. Достаточно и того, что он заботится обо мне вот так — дарит это исцеляющее тепло. Должно быть достаточно.

Он быстро омывает мои ноги, избегая чувствительной зоны между ними, и я испытываю облегчение. Не уверена, что смогла бы унять бушующий внутри пожар, коснись он меня там.

Движениями — невероятно бережными — Бреннен приподнимает меня выше, откидывая мою голову назад себе на колени.

Мои волосы распускаются по течению, когда он зачерпывает ладонями воду и начинает поливать ими еще сухие пряди на макушке.

Над нами начинают падать хлопья снега, а он снова вспенивает мыло в руках. Интересно, холодно ли ему? Наверняка да, и тем не менее его пальцы остаются теплыми и уверенными, перебирая мои длинные рыжие пряди и массируя круговыми движениями кожу головы.

— Мне было интересно, такие ли они мягкие на вид, — произносит он так непринужденно, будто и не собирался говорить это вслух.

— И как, мягкие? — спрашиваю я, чувствуя, как пересохло во рту.

— Да. Даже мягче, — отвечает он, и я закрываю глаза, наслаждаясь его прикосновением.

Но даже не видя его, я чувствую его взгляд, блуждающий по моему телу. Мои щеки заливает румянец, и он, должно быть, замечает это, потому что его руки замирают в моих волосах.

— Я… я прошу прощения. Это было не по-джентльменски с моей стороны, — говорит он.

— Волчонок, — дразню я, и губы трогает улыбка. — Ты что, все это время пытался быть джентльменом? Сказал бы раньше — сберег бы нам обоим кучу нервов.

— Я честно пытался, — произносит он, но я останавливаю его, заглядывая в глаза.

— Ты и есть джентльмен. И я вовсе не против, если ты посмотришь, — шепчу я хриплым, едва слышным голосом, и он сглатывает, а его грудь тяжело вздымается.

Напряжение между нами нарастает так сильно, что, кажется, готово лопнуть, подобно сухой ветке. Когда мои волосы наконец вымыты, я поворачиваюсь к нему.

— Ты можешь… ты можешь снова коснуться меня, — говорю я, заливаясь краской. — Если хочешь, конечно.

— Беа…

— Когда ты держал мое лицо, я сосредоточилась на твоей магии и смогла оттолкнуть ее. Думаю, наша кожа может соприкасаться без передачи силы, если я просто сконцентрируюсь…

— Беа, — его лицо искажается, и я сразу понимаю, что сказала лишнее.

— Ладно. Прости, — бросаю я, садясь и подтягивая колени к груди. Я обхватываю себя руками, когда на смену надежде приходит жгучий стыд. Он просто хотел помочь. Позаботиться обо мне. Такой уж он человек. Но он не может хотеть большего. Он с самого начала был честен со мной.

— Нет. Просто… — он запускает руку в волосы. — Я бы хотел. В каком-нибудь другом мире я бы исследовал каждый дюйм твоего тела…

— Тебе не обязательно это говорить. Все в порядке, — отвечаю я, смаргивая слезы. — Это было глупо.

— Нет. Ничего подобного, — говорит он, протягивая руку и приподнимая мой подбородок. Мое предательское тело само тянется к этому прикосновению. — Дело не в том, что я не хочу. Боги, как же я жажду коснуться тебя. Но эта клятва. Моя семья. Я понятия не имею, как быть с тобой и при этом уберечь их. — Он смотрит на собственную ладонь.

Я отшатываюсь, когда острая вспышка боли пронзает дан на моей спине. Я шиплю, прижимая к нему руку.

Глаза Бреннена темнеют, он вскакивает на ноги, рука мгновенно взлетает к рукояти меча.

— Это дан предупреждения. Знак опасности. — Он поворачивается лицом к дереву. — Черт — цедит он сквозь зубы, заметив, как темная фигура исчезает в чаще леса.

— Кто это был? — спрашиваю я, чувствуя, как колотится сердце. Вряд ли это друг — иначе они бы не побежали.

— Неважно кто, — бросает он. — Нас видели.

68 БЕА

Дни проходят в напряженном молчании: и я, и Бреннен вздрагиваем от малейшего хруста ветки или шороха листьев. Я пытаюсь отвлечься, складывая каменные пирамидки-курганы или рисуя палочкой на грязи, но мои глаза то и дело возвращаются к темным стволам деревьев, ожидая, когда активируется мой дан предупреждения.

— Это мог быть Тео? — спрашиваю я, когда Бреннен возвращается из деревни с очередной вылазки за провизией, протягивая мне новое платье и фартук. Оно похоже на предыдущее — красивого глубокого зеленого оттенка, с золотой вышивкой по вороту и на рукавах.

— Нет. — Он качает головой. — Он уже ушел к Волшебным Озерам. Даже если бы не ушел, он бы показался. Лучшее, на что мы можем надеяться, — это был кто-то из деревенских детей. Кто угодно, только не страж.

Я ускользаю в палатку, чтобы переодеться: сбрасываю его длинную тунику и натягиваю платье. Когда я выхожу обратно, Бреннен протягивает мне миску каши, посыпанную орехами и сухофруктами. Она все еще дымится, и, несмотря на нервы, в животе тут же громко урчит.