Прачка на краю реки (ЛП), стр. 8

И если я здесь ради собственной казни, я хотел бы видеть ее приближение.

— Подойди, — голос Каллех холоден, как лед, но вовсе не от этого мои волосы встают дыбом. В Иссекающей отродясь не было тепла. Из трех Судеб она всегда была самой откровенной в отношении своей истинной сути — безжалостная до мозга костей. Опасная, и не только из-за черного дракона, возвышающегося за ее спиной.

Атайр. Вот истинная причина, почему мои легкие отказываются расправляться в полную силу.

Он огромен, его голова почти касается сводчатых потолков — хотя я не смею поднимать глаза, чтобы проверить, насколько близко его рога подобрались к нитям, боясь случайно взглянуть на них, — а шипастый хвост обвивает трон спереди и сзади.

Я, разумеется, знаю о нем. Я видел, как Каллех рассекает на нем небеса, выплевывая огонь во время охоты, но мне еще никогда не доводилось стоять так близко к этому чудовищному зверю.

Жар его дыхания касается моего лица, когда я поднимаюсь на ноги — настолько горячий, что на лбу выступают капли пота. Я отвожу глаза и от него тоже, отчаянно пытаясь найти хоть что-то, на что можно посмотреть. Я уже выразил свое почтение Иссекающей. Если бы я продолжил пялиться на нее, это сочли бы за вызов, а Атайр, я уверен, воспринял бы прямой зрительный контакт с моей стороны как приглашение зажарить меня на месте.

Я выбираю самый безопасный вариант, устремив взгляд на неровный пол, сделанный из перетертых в пыль костей, и стараюсь не думать о том, по чему именно — и по кому — я ступаю. Серебряные глаза Атайра размером с кулак следят за мной периферийным зрением, из его ноздрей клубится дым, пока он, словно змея, раскачивает головой из стороны в сторону, а черный раздвоенный язык то и дело высушивается наружу, словно пытаясь распробовать мои намерения.

Я перевожу взгляд на трон Каллех — вычурное зрелище, сооруженное из костей, с той лишь разницей, что в отличие от пола кости здесь не измельчены, а цельны. Верх трона венчает арка из семи черепов, и я невольно задаюсь вопросом, чьи же это несчастные души были обречены день за днем наблюдать за происходящим в этих покоях.

Отогнав эту мысль, я продолжаю приближаться, сосредоточившись на костях, образующих ее подлокотники.

Каллех даже не приподнимает брови, когда я останавливаюсь в считанных футах и вновь опускаюсь на одно колено, коротко склонив голову в знак уважения. Я сглатываю, когда снова поднимаю взгляд и встречаюсь с ней глазами. Ее длинные белые волосы сегодня заплетены так, будто она собралась в бой, что резко отличается от ее обычного распущенного вида, а глаза сияют особенно ярко.

Она миниатюрная женщина, красивая в той же манере, что и совершенно новый кинжал, а ее алые губы цветом напоминают кровь, которую пролил бы этот острый клинок, — разительный контраст с ее длинным черным платьем. Настолько темным, что оно словно поглощает окружающий свет.

— Ты счастлив, Бреннен? — спрашивает она, не отрывая глаз от нити, перекрученной между ее длинными пальцами. Я не смотрю прямо на нее, пока она ласкает нить, словно любимого питомца — бережно и нежно, но боковым зрением успеваю заметить переливы цветов. Оттенки черного, синего и фиолетового, каких я никогда раньше не видел.

Моя челюсть отвисает от удивления при виде ее вопроса, и, несмотря на все попытки сохранить беспристрастное выражение лица, брови невольно хмурятся.

— Конечно, — произношу я, снова склоняя голову в попытке скрыть шок. У этой женщины в ее украшенных драгоценностями руках сосредоточены судьбы всей вселенной, и все же она вызвала меня, чтобы спросить о моем счастье? Я ни на секунду не верю, что нахожусь здесь по этой причине, но не смею указывать ей на это.

— Ты сделал себе неплохое имя как защитник, — оценивающе произносит она. Она наклоняет голову набок, а ее взгляд скользит по моим рукам вверх к вытатуированным на коже дарам: моему дару посвящения — знаку Иссекающей — и дару правды, которым она одарила меня в тот день. Выше располагаются те, что я заслужил своей службой — дары, скрывающиеся под моими доспехами.

— Знаешь, я была весьма довольна, когда твои родители в день твоего наречения решили посвятить тебя мне, а не моим сестрам. Стоило мне лишь взглянуть на тебя, я поняла — ты особенный.

Я сглатываю, не понимая, к чему все это клонится.

— Благодарю.

— Надеюсь, дарованный мной в тот день дар сослужил тебе хорошую службу?

Она кивает на мой дар правды — магию, которая предупреждает меня о лжи и позволяет скреплять клятвы как истинные.

— Да, — отвечаю я, вкладывая в голос как можно больше благодарности.

Она улыбается.

— Думаю, я знала еще тогда, что ты используешь его хорошо. Что ты рожден для великих дел. — Она ерзает на троне, откидываясь назад. — Я следила за тобой, — продолжает она, и мои плечи напрягаются. — Удивительно, как быстро ты дослужился до Ан-Траса. Но я понимаю почему. Ты необычайно трудолюбив. Ты запрашиваешь самые опасные задания, самые суровые путешествия. И ты хорошо использовал свой дар, защищая это королевство.

Намек на удовлетворение, опасный и редкий, смешивается с замешательством, поселившимся в моем желудке. Зачем я здесь?

Иссекающая постукивает пальцами по подлокотнику трона.

— Как ты, я уверена, знаешь, континент На-Три сталкивается с периодом великой опасности.

Я завожу руки за спину.

— С приближением Эпохи это неудивительно, — говорю я, мысленно подсчитывая дни, оставшиеся до того момента, когда луны снова выстроятся в идеальную дугу, как это бывает раз в столетие, принося с собой монстров, которые проложат себе путь снизу.

— Мне говорят, ты преуспел в ликвидации любых формирующихся групп мятежников.

— Да. Было лишь несколько небольших очагов, как всегда бывает перед Эпохой. С ними разобрались должным образом.

Мои плечи расслабляются, пульс возвращается практически к норме. Такой круг вопросов меня не удивляет. Последние два года я провел в сборе разведданных об этих мятежных группах.

Каллех соединяет кончики пальцев домиком, качая головой.

— Приятно это слышать. Потому что нити предупредили нас об угрозе нашему континенту, которая еще страшнее Эпохи. И я считаю, что именно ты должен стать тем защитником, который поможет мне противостоять ей.

Она указывает на свисающие вокруг нее струйки, но я не свожу глаз с того, что впереди.

Гордость расцветает в моей груди, но тревога покалывает кожу. Эпоха славится своими жертвами. Тысячи мужчин и женщин будут уничтожены монстрами, спускающимися в королевство в поисках своей доли плоти.

— Хуже? — Я не могу придумать ничего более опасного для жителей На-Три, чем Эпоха. Сама эта мысль опустошает мой желудок.

Каллех кивает.

— Чем я могу послужить? — спрашиваю я, сохраняя беспристрастное выражение лица, чтобы скрыть беспокойство, и она поднимает палец, давая понять, что я должен встать. Зловещий огонек гордости вспыхивает в ее глазах, когда она наблюдает, как я поднимаюсь на ноги.

— Я уверена, ты слышал о женщинах, пропадающих по всему королевству.

— Да. Слышал. Есть новости?

Она возобновляет постукивание ногтями по подлокотнику трона, и моя кожа горит, когда ее взгляд падает на мою ладонь.

— Ты часто ездишь в Венгач. Почему? — спрашивает она, и я каменею от резкой смены темы. Я не свожу глаз с ее лица, пока нить парит под потолком, и, не глядя, она хватает ее, скользя пальцами по всей длине. Она замирает на мгновение, сузив глаза, и периферийным зрением я замечаю, как она несколько раз двигает пальцами вверх-вниз, а затем делает щипок. Больная улыбка искривляет ее губы.

Я замираю: от вида того, как она так непринужденно обрывает жизнь, у меня внутри все падает.

— Говори свободно, — произносит она с легким взмахом руки. Ее голос звучит непринужденно, словно она подбадривает меня, но крючья ее магии вонзаются в мою плоть, вытягивая ответ из моего горла.

— Это мой дом, — говорю я, в то время как отрезок нити под ее кончиками пальцев чернеет и рассыпается в прах. — Мне нравится навещать его, когда я не на задании.