Прачка на краю реки (ЛП), стр. 7

Моя песня проплывает по долине — шепот на воде, — и я замираю.

Потому что пою ее не я.

Никакой вспышки боли. Никакого имени на ветру или смерти в мыслях.

Лишь мелодия, которая становится громче, ползя по камням и обвивая мои лодыжки. Она поднимается вверх по позвоночнику, и по коже бегут мурашки.

Я поднимаю голову, поворачиваясь к концу реки. Мелодия взмывает ввысь, и тут я вижу ее.

Женщину, наполовину погруженную в воду; ее черное платье расстилается вокруг нее так, что напоминает извивающиеся черные пальцы Потустороннего мира. Ее волосы настолько длинные, что концы касаются воды — яркие белые пряди резко контрастируют с ее ягодными губами и светло-карими глазами.

— Кто ты? — спрашиваю я, и ее губы трогает улыбка. Она затягивает песню сызнова — мелодию, которая принадлежит мне.

Иди же за речкой. Не бойся, постой.

Хозяйка найдёт тебя к ночи глухой.

От неё не уйти ни богине, ни деве.

Иди за рекой, страх гони свой и гнев.

Иди же, мой ангел. Тебя унесёт.

Омою тебя среди каменистых вод.

И примет она тебя в руки свои.

Душу река унесёт в мир иной.

Иди же, мой ангел, дорогой речной.

— Перестань… — испуганно произношу я, но она поднимает руки над головой, покачиваясь в такт жутковатой мелодии. Слова моей песни меняются, и я цепенею.

Он идет по реке. Он идет на твой след.

Он зол и он жаждет исполнить обет.

Остерегайся меча и правды во тьме.

Он идет по реке. Он идет к тебе.

Последние слова мелодии замирают, отражаясь эхом по воцарившейся в лощине тишине.

Я оборачиваюсь на своего дракона на хребте, но та выглядит не более осведомленной о присутствии женщины, чем я сама.

— Кто ты? — снова спрашиваю я дрожащим голосом. — И кто этот он?

Она проводит пальцами по воде, словно щекоча ее. Женщина смеется, поворачивая голову, и лишь тогда я замечаю ее ошеломляющую красоту. В ней есть неземная, потусторонняя легкость: кожа светится мягким сиянием, а глаза вовсе не карие, как мне показалось, а чистейшего золота. У нее пухлые губы и высокие скулы, а резкий изгиб челюсти почему-то смягчает острые черты ее лица.

— Ты богиня, — шепчу я, вскакивая на ноги, когда до меня доходит осознание.

Она склоняет голову набок.

— Я многое. Если хочешь, можешь считать меня Музой любви и безумия.

Она делает круговой поворот и вскидывает голову к луне, а затем резко замирает, улыбка исчезает с ее лица. Она сужает глаза, и ее манера поведения мгновенно меняется.

— Но вопрос этот задавать не стоит. Ты знаешь, кто ты?

— Я прачка, — произношу я, стараясь держать голос ровно.

— Ах, неужели это все, кто ты есть?

Она постукивает себя по подбородку, а ее глаза блестят чем-то неуловимым. Злобой?

Нет. Все именно так, как она сказала — безумием.

Она цокает языком.

— Почему ты выглядишь так испуганно? Ты ведь знаешь, мы с тобой не так уж различны. Разве ты не помнишь каково это — быть сведенной с ума?

Тошнота подступает к горлу от ее насмешек.

— Чего ты хочешь? — спрашиваю я, обнимая себя за плечи. Мне не нужны ее загадки. Ее ребусы.

Она делает один шаг вперед.

— Я пришла с предупреждением. Готовься — он идет.

— Кто? — спрашиваю я, чувствуя, как колотится сердце. — Кто идет? Кто тебя прислал?

Улыбка богини становится шире, обнажая слишком много неправдоподобно белых зубов.

— О, разумеется, тот, кто вспомнит.

Ее голос падает до ледяного шепота:

— Тот, кто положит конец истории твоего кровожадного правления.

— Я никого не убивала. С тех пор как…

Я не могу заставить себя произнести это слово вслух. Венгач. Деревня, где я совершила свои преступления в тот день, когда мой рассудок помутился.

Она запрокидывает голову в смехе, и в одно мгновение цвет ее платья меняется с черного на…

Зеленый.

В точности такое же платье, как у женщины из моего видения.

Мои ноги едва не подкашиваются.

— Нет. Я ее не убивала.

Брови богини хмурятся от недоумения.

— И все же, разве она не мертва? — спрашивает она, подтверждая мои худшие страхи. — В конце концов, именно это запустило все механизмы. Он идет.

— Кто этот он?! — кричу я, а в ушах шумит кровь.

— Тот, кто вспомнит.

Она наклоняет голову.

— Тот, кого ты уничтожила.

Моя кровь стынет в жилах. Тот, кого я уничтожила? Я никого не уничтожала, кроме тех, кого убила. Их смерти могут омрачать мою душу, но они мертвы. Они не могут вернуться за мной.

Разве могут?

— Ты и я не такие уж и разные, — повторяет она, склоняя голову, и у меня внутри все переворачивается.

Видение. Дракон.

— Это что же, безумие? Мой разум снова меня предает?

— Все мы немного безумны, дорогая, — произносит она, и ее глаза весело блещут.

Она хихикает, и этот звук становится почти маниакальным, пока она погружается в воду с головой.

— Он идет! Он и… — ее слова обрываются, когда она полностью уходит под воду.

Я спотыкаюсь, бросаясь вперед, чтобы схватить ее, но… Она вовсе не тонет. Она растворяется. Белизна ее волос становится прозрачной, тело исчезает в завитках пузырьков, уплывающих в Потусторонний мир.

Течение дергает за ноги, и я ныряю в воду в поисках женщины, отчаянно желая потребовать от нее ответов, но мои руки касаются лишь каменистого речного дна.

Я замираю, а слова богини кружатся в голове.

Тот, кто вспомнит.

Тот, кого ты уничтожила.

Ветер неестественно затихает, и в жуткой тишине я остаюсь лишь с двумя осознаниями.

Богиня исчезла.

И он идет.

4 БРЕННЕН

Я лишь отчасти уверен, что не иду на собственную казнь, хотя не могу представить, в чем мог бы заключаться мой проступок. Не то чтобы Каллех, Иссекающая, нуждалась в причине. Если она или ее сестры, Ткачиха и Измерительница, увидели в моей нити что-то такое, что им не понравилось, я считай что мертв.

Некоторое утешение приносит лишь то, что дарующий предупреждение об опасности дар в виде ветви на внутренней стороне бицепса не обжигал жаром. И все же по спине пробегает дрожь, когда я приближаююсь к огромным арочным дверям коттеджа Иссекающей. Так она его называет, но это самый настоящий замок — «коттедж» настолько велик, что в нем смог бы разместиться каждый житель в радиусе тысячи полетов стрелы.

Предо мной возвышаются узорчатые черные двери, высотой по меньшей мере футов тридцать и такие тяжелые, что на открывание каждой уходит по четыре защитника. Я откашливаюсь и расправляю плечи, даже не пытаясь вглядываться в лица товарищей-стражей, когда те склоняют головы и отступают назад. Было бы бессмысленно искать какой-то смысл в их выражении лиц. Они знают о причинах моего вызова не больше моего.

Сила, которую я чувствую при отворении дверей, обрушивается на меня подобно мрачному ветру. Мое сердце вздрагивает, а кожа покрывается мурашками; это могущество лишь нарастает, когда я вхожу в освещенную факелами залу, где с потолка свисают тысячи мерцающих нитей, а их магия живет и дышит. Давящая тяжесть столь велика, что я падаю на одно колено прежде, чем успеваю принять осознанное решение сделать это.

Я закрываю глаза, борясь с порывом поднять взгляд. Их магия зовет меня. Испытывает, но я не поддаюсь. Это неизменно первое испытание. Каждый раз, когда я входил в эти покои для получения дара от Каллех за повышение в звании, они пели мне. Умоляли взглянуть.

Но еще никто не выживал, глядя прямо на нити Иссекающей.

Я выжидаю мгновение, делая медленный, размеренный вдох, а затем поднимаю взгляд, чтобы встретиться с ледяно-голубыми глазами Каллех.

Это дерзкий и в то же время просчитанный шаг. Я хочу, чтобы Иссекающая знала: ей нечего опасаться с моей стороны. Что я — не более чем ее верный слуга, явившийся выполнить любую порученную задачу.