Прачка на краю реки (ЛП), стр. 79

А из-за того, что она купается. И на ней нет платья.

Грудь стягивает тугим узлом, член наливается тяжестью, пока мой взгляд скользит по ее бледным обнаженным ногам. По ее рукам и животу. Я внезапно жалею, что не пропустил рюмашку-другую в таверне. Быть может, это притупило бы мои чувства настолько, чтобы погасить огонь, который вид ее тела разжигает в моей крови.

Дан на руке жжет, клятвенный оброк напоминает о том, как скверно то, что я делаю — подглядываю за ней, — но я не могу заставить себя отвернуться. Хуже того: я и не хочу. Ее кожа цвета пахты, и мои пальцы жаждут прикоснуться к ней. Ощутить ее тепло. Ее мягкость.

Она лениво водит бруском мыла вверх-вниз по рукам, между грудей — прямо поверх дана бессмертия, — а затем делает пару шагов к более глубокой воде и ныряет, полностью скрывая голову. Когда она выныривает обратно, капли воды дорожками бегут по ее усыпанному веснушками лицу. Она вспенивает мыло между ладонями и принимается мыть волосы.

Мое тело молит забрать его у нее. Вымыть ее самому. Запустить пальцы в ее кудри, чтобы наконец узнать, действительно ли ее волосы такие мягкие, какими кажутся.

Это не мимолетное, бездумное желание, а отчаянная нужда. Словно мое сердце перестанет биться, если я о ней не позабочусь. И не только в том, чтобы вымыть ей голову.

Я представляю свой рот на ней. Свои пальцы внутри нее.

Мое дыхание сбивается при мысли о том, каково это — наблюдать, как она теряет контроль. Подарить ей передышку от ее бесконечных мук. От этой мысли член начинает ныть, а дан на ладони раскаляется так сильно, что я едва не падаю на колени. Стыд оседает в желудке, пытаясь выжечь мое желание изнутри.

Я не должен чувствовать ничего подобного. Ни к кому, но особенно к женщине, которая убила Марсайли. Пусть даже она сделала это не нарочно. Пусть даже проклятие довело ее до безумия. И все же ее тело зовет меня, словно она — особая разновидность магии, которая проросла в мои кости и отравила мое сердце и разум.

Мне требуется вся моя выдержка, чтобы не шевелиться хотя бы один удар сердца. Затем второй. Я должен отвернуться, но я точно знаю: если я сдвинусь с места, то вместо этого пойду к ней. Проведу руками по мягким изгибам ее груди, заберу у нее мыло и намылю ее живот. Между ее ног.

С другого берега доносится шорох, и Беа поворачивается на звук. На ее лице расцветает широкая улыбка, когда из вереска появляется лиса.

— О, привет тебе. Кажется, мы еще не встречались, — воркует она.

Лиса склоняет голову, изучая ее пару секунд, затем отворачивается и издает короткий тявкающий звук. Из зарослей вереска появляются трое малышей — шоколадно-коричневых лисенка, и во взгляде Беа вспыхивает сочувствие.

— Бедняжки. Вы ведь голодны, да?

Только сейчас я замечаю, насколько истощена мать-лисица — судя по всему, из-за того, что ей приходится выкармливать потомство. В такую стужу и снег без нормальной еды они вряд ли выживут.

— Постойте здесь, — воркует Беа, поднимаясь на ноги. — Я принесу вам еды. Я знаю, каково это — быть голодной.

При упоминании о еде у нее громко урчит в животе, и у меня внезапно перехватывает дыхание.

— Думаю, Бреннен не будет против, — продолжает она. Я не упускаю из виду то, что ради себя она никогда не крала еду, но готова сделать это ради дикого зверя. Значит, она наверняка умирает от голода, доходит до меня. Она говорила, что ей не нужна пища, и ее тело не выглядит чахлым или истощенным, но все дело, должно быть, в проклятии. Ее плоть не меняется, и она не может умереть даже от голода. И почему я раньше об этом не подумал? А сам в это время думал лишь о том, как коснуться ее тела, а не о том, как накормить ее.

— А если и будет, — пожимает она плечами, — он и так меня ненавидит.

От ее слов в груди наотмашь бьет острой болью, и приступ вины ребра сдавливает изнутри.

Она поворачивается к палатке, и я делаю шаг назад, но уже слишком поздно.

Ее глаза встречаются с моими, но она даже не пытается прикрыться. Она выдерживает мой взгляд — слишком уверенно для человека, которого застали врасплох. Как долго она вообще знала, что я здесь стою?

Теперь, когда она стоит лицом ко мне, каждый изгиб и каждая ложбинка видны еще отчетливее. Она до боли ошеломтельна. Прекраснее, чем я мог себе представить под слоями одежды.

Эта мысль пускает по венам новую волну тяжелой вины.

Дан бессмертия на ее груди становится отчетливее — прямо там, где сельчане пытались вырезать его из ее кожи. В памяти всплывает безобразный шрам от перерезанного горла. Ее посиневшее лицо, когда она захлебнулась в воде.

И все же она держится прямо. Без страха.

— Малышам нужно поесть. Матери тоже.

Я заставляю себя выдохнуть.

— Возьми все, что нужно, — говорю я, делая пару шагов вперед, чтобы опустить сумку с припасами на землю. — Здесь есть еще.

Ее взгляд теплеет.

— Спасибо, — произносит она, а я наконец отвожу глаза. По воде плещет вода — она направляется ко мне.

Я сглатываю.

— Я… я пойду поохочусь на ужин. Дам тебе побыть одной, — бросаю я, ныряя в палатку за луком и стрелами.

Она ничего не отвечает, и груз стыда на моих плечах становится только тяжелее. Он и так меня ненавидит.

Выходя наружу, я замираю, но не оборачиваюсь. Уставившись на деревья, я прочищаю горло, и шуршание ее рук в моих вещах прекращается. Я чувствую тяжесть ее взгляда на своей спине — она ждет.

— Я не ненавижу тебя, Беа, — произношу я грубым голосом. — Должен бы. Но не ненавижу.

55 БЕА

Снег продолжает падать, укрывая пурпурный вереск толстым белым покрывалом. Обычно это мое самое нелюбимое время года. Месяцы, когда я замерзаю до мозга костей, зубы стучат, а конечности трясутся. Но с моим даном тепла я обнаруживаю, что мне это даже нравится. Снег красив и приносит в лощину умиротворение, которого я никогда раньше не позволяла себе заметить.

Я подбрасываю полено, затем откидываюсь назад, протягивая ладонь, чтобы поймать снег. Мерцающие хлопья мгновенно тают на коже, оставляя крошечные капельки воды, напоминающие росу.

Бреннен всё еще не вернулся с охоты, и моя кожа покалывает от воспоминаний о том, как он наблюдал за мной. Я заметила его задолго до того, как повернулась в его сторону. И все же ничего не сказала, желая узнать, почему он стоял там и пялился. Надеясь, что, может быть, не только я одна ощущаю это притяжение между нами. В те долгие, напряженные мгновения это было волнительно.

Но когда я вынырнула из воды, на его лице не было и следа похоти. Там было отвращение.

Это причинило почти физическую боль, выжигая пустоту на месте тех крох надежды, что между нами зарождается дружба. Быть может, нечто большее. Именно поэтому я сказала маме-лисице, что Бреннен меня ненавидел — хотя больше я уже не верила, что это действительно так. По крайней мере, не в том смысле, что раньше. Я сказала это, потому что знала: его это заденет. Хотелось, чтобы он почувствовал острый укус разочарования, точно так же, как я, когда увидела его лицо.

Неужели я настолько отчаянно жаждала его тепла и расположения, что выдумала то, чего на самом деле не было?

Это жжет сильнее, чем я предполагала, но я пытаюсь заглушить боль. Стыд за то, что я вообще вообразила, будто начинаю что-то для него значить, и напоминание себе о том, что я всего лишь задание. Узница.

Я бросаю взгляд на другой берег реки, где лисята с набитыми животами свернулись клубочком внутри бревна. Если не считать всего остального, присутствие Бреннен хотя бы позволило мне их накормить. Может быть, они останутся. Может быть, в отличие от моего дракона, однажды они подойдут достаточно близко, чтобы я могла к ним прикоснуться. Обрести хоть какое-то подобие связи.

Я тереблю край платья, пытаясь выгнать из головы образ обескураженного лица Бреннен.

Позади раздается глухой стук, я вздрагиваю и резко оборачиваюсь. У ног Бреннен на земле лежит уже выпотрошенный, очищенный кабан, нанизанный на толстую палку. Не говоря ни слова, он вбивает в землю две Y-образные ветки по обе стороны от костра. Он подбирает тушу, тяжело пыхтя и с трудом совмещая палку с пазами. Он не смотрит на меня, его движения быстры и сосредоточены. Волосы растрепаны, лицо напряжено, и я пытаюсь разглядеть за этой маской хоть какие-то эмоции.