Прачка на краю реки (ЛП), стр. 46

— Если река снова поднимется, — понижаю я голос, — я тебя не спасу.

Эти слова звучат как угроза, но на самом деле все иначе. Это обещание, данное самому себе, хотя во рту после него остается горький привкус.

Беа кивает.

— Я понимаю, — тихо говорит она, едва заметно улыбаясь. Она подтягивает колени к груди и смотрит на небо — дождевая вода сверкает на ее усыпанном веснушками лице.

Мне хочется спросить, не сошла ли она с ума. Не повредил ли ей мозг недостаток кислорода, потому что я начисто лишен способности понять, зачем рисковать агонией утопления ради каменной подушки и нитки, что она прячет под ней. Я сквозь зубы ругаю себя, обхватив плечи руками — меня вдруг начинает пробирать леденящий озноб.

— Тебя предупредили, — бросаю я и скрываюсь внутри палатки.

Я сдираю с себя мокрую одежду, переодеваюсь в сухое и спешно забираюсь под одеяла. Закрываю глаза, пытаясь уснуть, но перед внутренним взором снова и снова всплывает ее лицо. Пепельная кожа и синие губы.

По идее, это должно было стать утешительным зрелищем. Но от него меня почему-то только тошнит.

Ветер проносится сквозь палатку, и меня вновь бьет дрожь. Мне потребовались годы, чтобы заработать те даны. Волна гнева снова поднимается в моей крови, но она не способна согреть меня и не может вытравить тошноту, ворочающуюся в желудке.

Я совершенно не привык чувствовать себя настолько выбитым из колеи, и меня от этого выворачивает изнутри. Зубы начинают стучать, и я натягиваю на себя еще несколько одеял. Тех самых, на упаковке которых так настаивала Саорси. В воображении всплывает образ младшей сестренки, аккуратно сворачивающей их с беспокойством о том, что я замерзну. Я говорил ей, что это пустая трата места, но она все равно запихала их в мешок своими маленькими ручонками. «Разве ты не хочешь уюта?» — спрашивала она тогда. Спорить с этим я не смог, и теперь мысленно говорю ей спасибо.

Ночь предстоит чертовски холодная.

30 БЕА

Я откидываюсь назад, чувствуя, как вода наконец отступает, и прижимаюсь щекой к илистому речному берегу. Слишком темно, чтобы проверять вещи под подушкой — луна скрыта за плотными, тяжелыми тучами. Вместо этого я провожу пальцами по участку кожи, где теперь обосновался подаренный даном жар, отзывающийся легким покалыванием. Это незнакомое мне чувство сытости и уюта укутывает меня, словно тяжелый плащ. Я забываю о том, что насквозь мокрая, забываю о боли в лодыжке и закрываю глаза, чувствуя, как усталость одолевает тело.

Но вместе с этим приятным теплом в животе неотступно гложет ужасное чувство вины. Я не имею права наслаждаться отсутствием холода. Не тогда, когда Бреннен так рисковал, вытаскивая меня. Я снова обокрала его, пусть даже и случайно. Мерзнет ли он сейчас в своей палатке? Наверняка да, учитывая, как сильно он отвык от холода.

С тяжелым вздохом я заталкиваю вину как можно глубже. Я не могу вернуть ему его дан точно так же, как не могу изменить свое прошлое, а убиваться из-за незаслуженного стыда все равно ни к чему.

Я закрываю глаза и едва успеваю погрузиться в дрему, как меня заставляет проснуться знакомое покалывание — волоски на руках встают дыбом. Слышится глухой стон. Со стороны Загробного мира доносится содрогание. Вибрация прокалывает землю, пробегает по моему телу, и я уже не понимаю, дрожит ли сама земля или я вместе с ней. Я приподнимаюсь, подавшись вперед, и вглядываюсь в черную пелену.

Стон затихает, но жуткое предчувствие не рассеивается. Загробный мир пульсирует, извиваясь так, будто его что-то тревожит, а его длинные черные щупальца тянутся дальше обычного. Туман редеет по мере того, как растягивается, и в нем что-то проступает. Силуэт — высокий и худой.

Даже дан тепла не может остановить кровь, стынущую в жилах.

В тумане Загробного мира неподвижно стоит фигура и смотрит на меня. Ее взгляд вонзается в мою кожу — острый и намеренный.

Уж не Хранитель ли это пришел забрать меня? Позволить мне пройти через его враги? Или богиня любви и безумия вернулась со своими крадеными песнями и бессмысленными предупреждениями?

Я бросаю взгляд на палатку Бреннена, втайне желая, чтобы он появился. Разве он не слышал этот стон и не чувствовал, как дрожит само царство? Я могла бы закричать, позвать его, но что тогда сделает эта фигура?

Когда я смотрю назад, скребя по сусекам души в поисках хоть капли мужества, чтобы потребовать ответа, фигура исчезает.

Я моргаю, протирая глаза и вглядываясь в темноту, но все вокруг такое, каким и должно быть. Я абсолютно одна. Никаких фигур, стоящих в тумане. Никаких пульсирующих, извивающихся теней.

Я снова ложусь, продолжая следить за Загробным миром. Неужели мое воображение снова разыгралось? Это было бы не впервой — сколько раз мне чудилось, что кто-то приближается, а из кустов выскакивал всего лишь кролик или лиса.

Стряхнув с себя наваждение, я пытаюсь прогнать этот образ из головы, стереть с кожи ощущение чужого взгляда, но сон не идет. Мое тело слишком напряжено, вслушиваясь в любой шорох, выискивая признаки того, что что-то не так.

Я смотрю в ночь, ищу очертания до тех пор, пока над грядой не показываются первые проблески рассвета. И лишь когда небо окрашивается в мягкий, успокаивающий розовый цвет, мне удается расслабиться. При дневном свете я чувствую себя полной дурой. За целое столетие я ни разу не видела живого человека в Загробном мире, да и вряд ли смертный смог бы выжить, прикоснувшись к черному туману. Я просто устала после наводнения. После утопления, к тому же я почти ничего не ела. Не говоря уже о том, что нахожусь на взводе с самого появления Бреннена. Вот почему мне везде мерещатся всякие ужасы. Не более того.

Легко отыскивать монстров во тьме, когда ты сам — один из них.

Я бросаю взгляд через плечо. Бреннен не показывался из палатки с тех пор, как укрылся там от бури прошлой ночью, но я физически ощущаю его раздражение, испускаемое сквозь брезент. Дождь перестал всего час назад. И хотя он, скорее всего, сух, а я до сих пор насквозь промокла, пожалуй, я — единственная из нас двоих, кому вовсе не холодно.

Я вытягиваю руки, пока рассвет продолжает заливать долину, и при достаточном для видимости свете наконец сдвигаюсь с каменной подушки. Бреннен, должно быть, счел меня сумасшедшей за то, что я осталась в воде, но облегчение, которое я испытала, обнаружив камень на месте, было самым сладким чувством за долгое-долгое время.

Я бы предпочла утонуть сотню раз, чем потерять элементы для своего заклинания. Даже если я пока не знаю, как и когда их применю, я потратила столько времени на поиски каждой вещицы, что одна мысль о необходимости начинать все сначала приводит меня в ужас. Я отодвигаю камень в сторону, разрываю грязь пальцами, и мое облегчение лишь усиливается, когда я нахожу свои сокровища ровно там, где они и должны быть. Тростниковую свирель, траурную брошь и змеиный камень. Они мокрые и залеплены грязью, но все же на месте.

Из палатки доносится шорох, и я торопливо засыпаю землей свои сокровища, возвращая подушку на место. Из-под рукава на запястье выглядывает вспышка черного, и мое сердце пропускает удар. Я оттягиваю ткань, чтобы рассмотреть получше. Семь изогнутых волн смотрят на меня — примерно с большой палец величиной. Еще один дан.

Дан правды Бреннена.

Мое сердце падает в грудь. Теперь он станет доверять мне еще меньше, лишившись утешения своей магии. И это как раз тогда, когда мне показалось, будто мы начали приходить к какому-то взаимопониманию.

Я торопливо закатываю рукава, осматривая каждый дюйм рук в поисках других, а затем опускаюсь на ноги. Я замираю. На икре красуется дан. Память.

Я шарю руками по торсу. Там притаились еще два дана — один на ребрах, угловатый и резкий: меткость оружия. Другой на плече, расползающийся по ключице — тепло, текучее и мягкое. Жидкий страх разливается по желудку. За дан тепла я не могу не чувствовать благодарности, но забрать так много…