Прачка на краю реки (ЛП), стр. 45

Я даже не успеваю сделать последний вдох: меня с головой утягивает под воду, а бешеное течение стремительно уносит к Загробному миру. Я открываю глаза, пытаясь отыскать поверхность, но вода коричневая, полная грязи и обломков.

Моя цепь натягивается до предела, и боль пронзает меня ослепительной вспышкой. Я кричу, когда дикая агония разрывает лодыжку на части, изо рта вырываются пузыри воздуха, а сама я захлебываюсь рыданиями. Тело силой заставляет меня сделать вдох. Ледяная вода наполняет легкие — едкая и неправильная.

В памяти вспыхивают картины утопления, и я начинаю бороться с новой силой. Сквозь накатывающую панику пробивается лишь одна мысль: лишь бы Бреннен успел убежать. Лишь бы он был наверху, на гряде вместе с Лолли, в безопасности.

Пытаясь выплыть наверх, я отчаянно бью ногами, но конечности коченеют, а в глазах темнеет, сужая мир до крошечной точки. Боль становится невыносимой, пронизывая все мое существо, легкие отчаянно молят об кислороде, а по венам распространяются искры мучений, пока наконец тело не сдается окончательно и мир не погружается во тьму.

И в очередной раз река оказывается сильнее меня.

28 БРЕННЕН

Я не думаю о Марсайли.

Я не думаю о своей семье.

Я вообще ни о чем не думаю.

Я ныряю.

Прежде чем в голове успевает сформироваться хоть одна мысль, я бросаюсь в борьбу со стихией, будто иного выбора у меня никогда не было. Мои даны воспламеняются сами собой. Сперва мужество — оно раскаленным следом проносится вдоль позвоночника, затем выносливость. Скорость. Сила.

Я борюсь с течением, пока не добираюсь до каменного уступа, в который вмурована цепь Беи. Вынырнув на поверхность, я делаю глубокий вдох и снова ухожу под воду, следуя за цепью, пока в груди не начинает жечь. Мне нужно воздуха, но я мертвой хваткой вцепляюсь в металл, отказываясь отпускать. Мои пальцы соскальзывают, и на секунду я теряю цепь. Ужас подступает к горлу липким комком, я отчаянно мещусь под водой, шаря руками по дну, пока вновь не нащупываю металлические звенья. Тяжесть цепи тянет меня за собой, вода забивает рот, я безуспешно боюсь с мутным потоком, а легкие сводит от леденящего холода.

Рассудок твердит мне возвращаться, напоминает, что Беа не может умереть, а вот я — запросто, но тело отказывается подчиняться. Я гребу и рвусь вперед, пока наконец мои пальцы не касаются человеческой кожи. Облегчение обрушивается на меня с такой силой, что оно кажется мощнее утягивающего на дно течения. Стиснув зубы, я обхватываю Бею руками и вытаскиваю на поверхность. Она безвольной куклой повисает в моих руках — мертвый груз. Если бы не мои даны силы и выносливости, я бы наверняка не смог добраться до берега.

К тому моменту, как мы наконец вываливаемся на сушу, меня вырывает водой. Цепь Беи едва дотягивается до края затопленной долины, и в этот момент я думаю: а сколько раз все это повторялось прежде? Я опускаю ее на землю, судорожно ища хоть какие-то признаки жизни. Ее лицо бледнее неотбеленного хлопка, губы синие. Грудь не поднимается и не опускается.

В груди поднимается незваная паника. По идее, это должно ощущаться как победа. В конце концов, именно за этим я сюда и явился. Но это совсем не так.

Это кажется неправильным.

— Прачка, — зову я, слегка встряхивая ее. — Беа! — Она не отвечает. Я прижимаю два пальца к ее шее, ища пульс, но его нет.

Этого не может быть. Прачка не может умереть.

И все же она мертва.

29 БРЕННЕН

Я жду облегчения. Жду, пока ком в горле развяжется, а буря внутри меня утихнет.

Оно не приходит.

Но прежде чем я успеваю осознать хоть что-то, Прачка вздрагивает, и из ее рта выплескивается вода. Ее глаза неестественно широко открываются, она перекатывается на бок и ее начинает рвать: мутные речные потоки извергаются наружу — точно так же, как дед Гарольда описывал это в своем журнале.

И вот тогда меня накрывает облегчение. А следом за ним — мгновенная, настолько яростная ненависть к самому себе, что меня чуть не выворачивает наизнанку. Моя ладонь горит раскаленным добела пламенем, а вина разъедает внутренности, будто я наглотался кислоты. Последнее, что я должен чувствовать, — это облегчение, когда клятва, данная на моей крови, так и не была выполнена.

Я отвожу взгляд, не в силах вынести того, как ее пепельная кожа и воспаленные глаза заставляют мое сердце сбиваться с ритма. Необходимость проверить, не ранена ли она, берет верх, и мой взгляд скользит по ее обнаженной коже в поисках крови или синяков. Она кажется невредимой, и я немного расслабляюсь — до тех пор, пока не замечаю это.

Мой желудок падает в ногах. Там, на ноге Беи, крадется мой дан памяти.

— Черт побери, — выдыхаю я, поднимаясь на ноги и осматривая собственные руки. — Проклятие! Мой дан правды тоже исчез.

Вспышка ярости прокатывается по моим венам, но на этот раз она направлена вовсе не на Бею. Она была без сознания, тонула в реке. Она никак не могла сделать это нарочно.

Я злюсь на самого себя.

Даже не злюсь. Я в бешенстве.

Потому что это был не обман и не измена со стороны Беи. Это была моя ошибка. Ошибка, из-за которой я лишился одного из важнейших данов, что у меня были.

— Что случилось? — хрипит она, когда рвота наконец прекращается, перекатываясь на спину и щурясь от павших на лицо крупных капель дождя. Ее дыхание все еще поверхностное, но на щеки возвращается хоть какой-то цвет, хотя ее продолжают бить судороги, а на губах все еще пузырится пена.

— Долину затопило. Тебя унесло течением. — Она смотрит на меня с пустых выражением, словно ничего не понимает. — Ты утонула… — говорю я, указывая на реку.

— Утонула… Вода…

Ее глаза расширяются, она резко вскакивает на ноги, отступает назад и снова бросается в воду, погружая в нее руки.

— Что ты творишь? — кричу я, но она продолжает идти — шаг, второй, третий, — а затем замирает.

Из ее горла вырывается всхлип, и она оседает в воду, которая поднимается ей чуть ниже груди.

— Слава богине, — шепчет она про себя. — Спасибо. Спасибо.

Волна шока окатывает меня, сменяясь неверием.

— Ты благодаришь богиню за то, что она чуть не утопила тебя?

— Я благодарю ее не за то, что она меня утопила. Я благодарю ее за то, что она спасла мою постель. Это все, что у меня есть. Единственное, что принадлежит мне.

— Ты рехнулась? — спрашиваю я. — Выбирайся из воды, Беа.

— Я не позволю ей уплыть. Здесь я буду в порядке, — бросает она, подтягивая колени к груди.

Я качаю головой и делаю один шаг вперед.

— Вернись на сушу, пока тебя снова не унесло, — приказываю я, вглядываясь в воду. Она значительно успокоилась, но все еще течет намного выше обычного, мутная от паводка.

Ее зубы начинают стучать, она морщится и инстинктивно хватается за плечо.

Я замираю, и до меня в одно мгновение доходит вся цена того прикосновения. Из-под выреза ее платья выглядывает полоска черного. Она забрала у меня не только дан памяти и правды, но и тепло.

Ее дрожь утихает в считанные секунды, дыхание перехватывает, а в глазах застывает изумление.

— Что происходит? Почему я… — Она поднимает голову, широко распахнув глаза. — Почему мне тепло?

Я касаюсь собственного плеча, где еще пару минут назад гневался мой дан тепла. Холод уже пробивается сквозь мокрую одежду, и по рукам бегут мурашки.

— Я коснулся твоей кожи, когда вытаскивал тебя, — произношу я. Ненависть к самому себе растет с каждой секундой.

— Ты… вытащил меня? Ты нырнул за мной? — спрашивает она. Я не отвечаю, и между нами повисает тяжелая, звенящая тишина.

— Спасибо, — шепчет она, и ее пальцы не отрываются от дана на плече — я слишком хорошо понимаю почему. Впервые за целый век она чувствует под кончиками пальцев настоящее тепло.

Часть моего гнева тает под этим изумленным выражением ее лица, но его тут же сменяет едкий стыд. Мне не должно быть дела до того, тепло ли ей. Не должно волновать, что она испытывает редкую передышку от своих мук.