Прачка на краю реки (ЛП), стр. 32

Если я и усвоила что-то о Бреннене с момента его появления здесь, так это то, что он жаждет контроля. Буквально упивается им.

Что ж, можно дать ему иллюзию, будто этот контроль у него в руках.

Щиколотка, несущая на себе мой новый дар — дар Бреннена, — кажется крепче, когда я делаю шаг. Увереннее. Скользкие камни под ногами больше не заставляют меня покачиваться или падать. Пусть Бреннен бесится, но по крайней мере я больше не расшибу себе бока.

Стойкость.

Закрыв глаза, я приподнимаю одну ногу — и не делаю ни единого лишнего движения, даже не покачнувшись.

Не пытаясь сглотнуть улыбку, которую приносит ощущение магии на коже, я опускаюсь рядом с кустом и срываю ягоду за ягодой. Я почти не чувствую их терпкого вкуса — в голове бушует ураган из мыслей. Извилистые линии на подъеме стопы выглядят изящными и тонкими по сравнению с суровыми данами на руках и шее Бреннена. Когда я на мгновение касаюсь метки пальцами, она искрится и теплеет, излучая переливчатое сияние, до боли напоминающее переливы крыльев моего дракона.

Но как она оказалась на моей коже? Каким образом его сила просочилась в мои кости?

Совершенно очевидно, что Бреннен не отдавал его добровольно. Может, я в тот момент настолько отчаянно нуждалась в твердой опоре, что как-то подсознательно вытянула этот дар из него? Я мотаю головой. Нет.

Хватит с меня привычки во всем винить себя — по крайней мере, в том, в чем я точно не виновата.

19 БРЕННЕН

Я не утруждаю себя оглядываться, покидая палатку и направляясь вдоль реки, держась поодаль от суши, пока не скрываюсь из виду Прачки.

Выше по течению вода мельчает, и я нахожу полосу покрытых скользким мхом и водорослями камней. Я на мгновение колеблюсь, боясь подтвердить то, что и так уже знаю: магия, дарованная мне даном стойкости, действительно исчезла. Но ожидание неизбежного ничего не изменит. Глубоко вздохнув, я ступаю на скользкие валуны.

Моя нога соскальзывает еще до того, как я успеваю перенести вес, и мне приходится резко взмахнуть руками, чтобы не рухнуть в воду. Я замираю, пытаясь поймать центр тяжести, а затем делаю еще один нерешительный шаг. На этот раз обойтись без падения удается, но на поддержание равновесия уходит колоссальное усилие.

— Черт — ругаюсь я, чувствуя, как в желудке закипает коктейль из тревоги и злости.

Это был мой дан. Дар, который я заслужил годами верной службы Карателю. Годами жертв, боли и преданности.

И она забрала его одним прикосновением. Такого просто не может быть, и тем не менее — щиколотка чиста, а баланс отвратителен.

У меня нет сил пробовать снова. Не тогда, когда я чувствую себя сопливым мальчишкой, впервые в жизни пытающимся встать на ноги. Глупо. Как же глупо было не дать ей просто упасть. Зачем я вообще помог ей? Из-за того, что она зашила ботинок Билли? Один-единственный акт добродетели ничего не значит. То есть, если она вообще сделала это из доброты. Что, если она сама подстроила падение мальчика, чтобы разыграть из себя бескорыстную спасительницу?

Я одаряю Прачку яростным взглядом, возвращаясь к палатке, и запрещаю себе останавливаться, когда замечаю ее… замешательство. Даже сожаление.

Всё это лишь игра, пусть и чертовски убедительная.

Я сажусь за складной письменный стол, раздобытый в деревне, и достаю баночку с чернилами.

Перо дрожит в руке, чернила брызгают во все стороны, пачкая кожу, когда я слишком резко погружаю его в стекло. Я даже не утруждаюсь вытереть капли, вытаскивая чистый лист пергамента.

Каллех,

Пишу тебе как твой покорный слуга, желая поделиться новостями о Прачке. Меня беспокоит, что она может обладать магическими способностями, о которых нам ничего не известно. Она…

Я осекаюсь, не зная, что еще добавить. Рука зависает над бумагой, но пальцы наотрез отказываются выводить следующие слова.

Она забрала мой дан. Отрицать исчезновение метки на щиколотке бессмысленно. Но как?

Еще секунду назад она падала. Я поймал ее чисто на инстинктах, а после мой знак просто растворился.

Я прикасался к ней сам, а не наоборот. На самом деле, с момента моего прибытия она даже не пыталась коснуться меня. Если бы она знала, что прикосновение подарит ей магию — магию, способную помочь в побеге, — неужели она не попыталась бы сделать это раньше? Или она хитрее, чем кажется, выжидая момент, пока мои защитные барьеры падут, прежде чем нанести удар?

Каллех может вернуть дан обратно. Легко нанести на мою кожу новую метку. У нее есть такая власть. Но потеряет ли она веру в меня, если я попрошу об этом? Усомнится ли во мне, если мне потребуется помощь столь рано на посту? И что еще важнее — сочтет ли она это провалом? Это задание — всё, к чему я шел. Мой единственный шанс добиться справедливости для Марсайли.

На кону стоит не только моя месть. На кону жизни моих родных.

Киллиан, Киан, Саорси, Эйден.

Голос Каллех, перебирающей их нити, звучит в голове подобно барабанному бою, и сердце едва не останавливается. Я сминаю исписанный лист и отбрасываю его в сторону. Мне нужно подумать. Очистить разум.

Я вытаскиваю брусок дерева и нож, и дыхание постепенно выравнивается, пока я срезаю крошечные стружки. Малиновка обретает форму: клювик изящный, крылья широко расправлены, словно птица парит над озерцом возле дома.

Я работаю над этой резкой с самого приезда сюда. Потребность сделать всё идеально стала постоянной болью в груди.

Марсайли любила малиновок — говорила, что они символизируют ушедших близких, навещающих нас из потустороннего мира. Как иронично, что теперь я ищу ее в каждой встреченной малиновке. Я никогда не нахожу ее, поэтому пытаюсь вырезать сам, но у меня вечно ничего не выходит. В какой-то момент я непременно всё порчу.

Слишком глубокий надрез, лишнее движение — и приходится начинать сначала.

Возможно, невозможно создать достойную дань памяти женщине, которую я любил, пока убийца этой женщины находится всего в нескольких шагах. Я со злостью срезаю щепку у самого хвоста, глубже, чем планировал, и тяжело вздыхаю, откладывая птицу в сторону, пока не испортил и эту работу. Я не позволю этой убийце разрушить что-либо еще.

И я не позволю ее выходкам навредить моей семье.

Достав чистый лист пергамента, я принимаюсь за письмо снова.

Каллех,

Пишу тебе, как ты и велела, чтобы сообщить: я нашел Прачку. Она по-прежнему надежно заперта. Магия проклятия и ее цепь крепки, и, как ты и говорила, деревенские смертельно боятся ее. Она так же мерзка и коварна, как ты предупреждала. Я буду сохранять бдительность и с нетерпением жду возможности доложить о новых успехах по мере их появления.

Твой покорный слуга,

Бреннен

Я запечатываю пергамент воском, затем натягиваю рубашку. Мне не нужно оглядываться на Прачку, уходя, чтобы убедиться — она остается там, где ей положено. Я физически чувствую ее присутствие. Ощущаю жар ее взгляда между лопатками, словно тяжелую ладонь, прижатую к моей спине.

Я останавливаюсь и поворачиваюсь к ней лицом.

Она больше не смотрит на меня — ее глаза устремлены вверх по течению в ожидании новых одежд. Она поднимает килт и тунику, движения ее медленны и утомлены. Даже отсюда, сквозь густой туман и морось, я вижу синяки на ее лице и шее, оставшиеся после нападения мальчишки.

Я поворачиваюсь, чтобы свистнуть Сейбл, и моя нога скользит по влажной земле — не настолько сильно, чтобы рухнуть, но достаточно, чтобы напомнить обо всем, что она у меня отняла. Не только мой дан, но и Марсайли. Ту жизнь, что мы должны были прожить вместе.

Эта мысль преследует меня всю дорогу, наотрез отказываясь покидать голову, но стоит таверне показаться в поле зрения, как размышления рассеиваются, подобно пыли на ветру.

Здание забито до отказа, мужчины и женщины толпятся у входа, пригнув головы, а в их глазах плещется липкий страх.

Что-то пошло чертовски не так.