Прачка на краю реки (ЛП), стр. 28
— Но… почему ты его чинишь?
Я останавливаюсь, и тоска скручивает ребра. На этот раз не из-за мальчика, а потому что становится очевидно: этот мужчина не просто меня боится. Сама мысль о том, что мне может быть не все равно на чужого ребенка, кажется ему невозможной.
Я выпрямляю спину.
— Я не настолько монстр, чтобы не переживать, если у ребенка пустой желудок. Если у него замерзнут ноги без обуви. Если у его семьи нет денег на теплую одежду или еду, то на что они купят ему новые ботинки? — спрашиваю я, в последний раз протыкая кожу иглой и завязывая узел. Остается еще с палец длиной полоски, и я смотрю на нее с вожделением. Кто знает, когда теперь удастся найти хоть что-то, чем можно связать мои пряди.
Он качает головой, выхватывая ботинок из моей руки и заставляя меня посмотреть ему в глаза.
— Нет. Я имею в виду — после того, что он с тобой сделал. С чего бы тебе ему помогать?
Я выдерживаю его взгляд, надеясь, что он разглядит мою искренность, ведь внезапно мысль о том, что хотя бы один человек в этом королевстве увидит во мне нечто большее, чем убийцу, опьяняет.
— Он ребенок, — говорю я. — Я знаю, кто я есть — или по крайней мере, кем меня считают люди. Но мальчик просто вел себя так, как его научили. Это не его вина, и не его вина, что его семья бедствует. — Я тянусь вперед, выхватываю ботинок обратно и подбираю камень. Может, удастся срезать оставшуюся кожу? Там как раз хватит длины, думаю я, но камень оказывается недостаточно острым, чтобы прорезать плотный материал.
Бреннен делает шаг вперед и присаживается на корточки. Он вытягивает из ножен кинжал на поясе, и вопреки воле я вздрагиваю.
Он замирает, давая мне время понять его намерения, а затем — так медленно, словно я дикое животное, которое он боится спугнуть, — забирает ботинок и срезает лишнюю кожу. Он возвращает его мне, и этот простой жест заставляет защипать глаза.
Неужели сработало? Неужели честность в отношении моих истинных намерений заставила его, если не проникнуться жалостью к моему положению, то хотя бы осознать, что во мне нет никакой угрозы?
— Спасибо, — говорю я, смахивая слезу ладонью, пока он не заметил. Я откашливаюсь. — Отнесешь его ему? Ботинок?
Он колеблется долгую секунду, теребя лоб, а затем кивает.
— Спасибо, — повторяю я.
Он собирается повернуться, но останавливается, протягивая руку.
— Иглу, — требует он.
Я сжимаю костяную иглу в кулаке, и сердце падает в пятки — не только потому, что она мне жизненно необходима, но и потому, что становится ясно: моя искренность ничего не изменила.
— Мне не сбежать с одной швейной иглой, — сжимаю я ее еще крепче. — И если ты не собираешься покупать мне новую одежду, придется латать то, что есть.
Он молча стоит перед лицом, непоколебимый, продолжая держать руку раскрытой.
Я вглядываюсь в шрам, пересекающий его ладонь — морщинистый и багровый. Черные линии тянутся от раны, словно яд, просачивающийся сквозь кровь.
На мгновение мне хочется спросить его об этом, но его тяжелый, немигающий взгляд заставляет слова замерзнуть на языке.
— Прачка, — произносит он. Это приказ, и я с скрипом стискиваю зубы. Его взгляд тверд, челюсти с каждой секундой сжимаются все сильнее.
— Меня зовут Беа, — бросаю я, роняя иглу ему на ладонь. Он игнорирует меня, ловко пряча ее в карман. Разочарование горьким комком оседает в желудке. Как теперь латать платье?
Он решительно направляется к лесу, движения его уверенны и целенаправленны. Ткань на руках натягивается, когда он отправляет в рот два пальца и свистит — всего через пару секунд из деревьев выныривает его прекрасная вороная кобыла.
Бреннен взбирается в седло, разворачивая ее прочь от меня. Я едва слышу его голос, когда он бросает напоследок:
— Если тебе нужно что-то зашить, можешь попросить иглу.
Он пускает кобылу в ход, шенкелями призывая к галопу, и хотя внешне я сохраняю непроницаемое выражение лица, внутри расцветает победная улыбка.
Пусть крошечная уступка, но все же это победа.
17 БРЕННЕН
Я приближаюсь к дому мальчика совершенно по-новому.
На окнах висят разномастные занавески, с дырами во многих местах. Палисадник зарос, а наличники обветшали и гниют. Крыше явно требуется ремонт: заплаты налеплены как попало и полосами отслаиваются наружу.
Я останавливаюсь у входной двери и уже поднимаю руку, чтобы постучать, как до меня доносится шум. Грохот. Звук разбивающегося стекла и крик боли.
— Чертов тупица, поперся к Прачке! И ты — за то, что позволила ему! — Раздается еще один удар и женский крик.
Одним резким движением я выбиваю дверь ногой. Крупный, бледный мужчина, лицо которого побагровело от ярости, возвышается над плачущей женщиной, сидящей на полу и прижимающей руку к щеке. Синяк уже темнеет вокруг ее глаза, а у нее на коленях примостился Билли, пытаясь защитить ее своим телом.
Мужчина поворачивается ко мне.
— Ты еще кто такой? — Он делает шаг ко мне, но я оказываюсь быстрее: впечатываю его спиной в стену, прижимая предплечье к горлу.
— Какого черта ты смеешь поднимать руку на женщину и ребенка? — Я давлю сильнее, перекрывая ему воздух, и его лицо наливается кровью. Мой дар силы вспыхивает вдоль ребер, и мне требуется всё самообладание, чтобы не раздавить ему трахею.
— Это моя семья! — выплевывает он. — Мое право…
— Твое право — любить их и заботиться о них. — В каждом моем слове сквозит отвращение. Неудивительно, что мальчишка перенял такое жестокое поведение.
Из люльки, которую я раньше не заметил, доносится плач младенца, и перед глазами у меня все краснеет. Я пробуждаю свой дар страха — мужчина бледнеет, по его лысой голове катятся капли пота.
— Собирай вещи, — бросаю я женщине, оттесняя ее мужа в сторону. — Всё, что может понадобиться.
— Если ты думаешь хоть на секунду… — начинает муж, но я надавливаю сильнее. Он панически вцепляется мне в руку, пытаясь вдохнуть хоть каплю воздуха, но он для меня не более чем назойливая мошка. Неудобный вредитель.
Я игнорирую его, бросая взгляд через плечо на женщину.
— Хочешь освободиться от этой жизни? — спрашиваю я. Она колеблется всего секунду. Ее горло дергается, но она сцепляет дрожащие пальцы в замок, встречается взглядом с яростными глазами супруга и кивает.
— Да.
Волна восхищения прокатывается по моим венам. Нужно обладать немалым мужеством, чтобы посмотреть своему мучителю в глаза и заявить, что с тебя хватит.
Облегчение, распирающее грудь, немного притупляет гнев, позволяя составить план.
— Принеси мне ленту для хэндфастинга4.
Ее муж дергается в моем захвате.
— Ты не имеешь права…
— Я — слуга Каллех, Ан-Ард. У меня есть власть расторгнуть ваш брак и твою жизнь. Одно из двух сегодня закончится. Выбирай сам, какое именно. — Он открывает рот для возражения, и я вновь активирую дар страха. Его лицо белеет, он судорожно сглатывает.
— Ублюдок, — цедит он сквозь зубы, голос его дрожит, но я не обратная внимания. Беру у женщины все еще завязанную свадебную ленту. Никаких церемоний — протягиваю ей свой кинжал.
— Разрежь ее.
На дрожащих ногах она исполняет мою волю, и я забираю у нее разорванную веревку.
— Как было записано в нитях, так оно и завершилось, — произношу я, закрепляя слова своим даром правды. Нечасто мне доводится пользоваться этой гранью моего дара — запечатыванием клятв, но сейчас я особенно благодарен ей, когда веревка в моих руках чернеет. Я возвращаю ее женщине. — На случай, если кто-то станет сомневаться, действительно ли ваш союз распался.
Билли проскальзывает мимо меня, подхватывает рюкзак, торопливо заталкивая внутрь книгу и игрушечную лошадку, и я гадаю, не выбирает ли он лишь это добровольно потому, что на нем единственная одежда, что у него есть.
— Пойдем, мама! — тянет он ее за руку. Мужчина вдруг резко подается в сторону, наотмашь бьет меня ногой в пах. Боль приходит мгновенно, ослепляя, но я не позволяю ей остановить меня.